Часть VI: Александровский дворец. Детская половина. 12 февраля. Поздний вечер.
Николай приехал из Могилева на два дня. Он пытался провести время с семьей, но его мысли были далеко. За ужином он был рассеян, односложно отвечал на вопросы дочерей. Алексей, заметно окрепший, радостно рассказывал о новой модели корабля, но отец слушал вполуха.
После ужина он зашел в комнату к Алексею. Мальчик уже готовился ко сну.
— Папа, ты очень устал, — не спрашивая, а констатируя, сказал Алексей. Его глаза, большие и серьезные, смотрели на отца с беспокойством.
— Да, сынок. Очень.
— От твоей… железной работы?
— От всего сразу.
Николай сел на край кровати. Он хотел погладить сына по голове, но рука была тяжелой, как из свинца.
— Алексей, если бы… если бы тебе пришлось выбрать: сделать что-то очень жестокое, чтобы защитить тех, кого любишь, или не сделать этого и позволить им пострадать… что бы ты выбрал?
Алексей задумался. Это был недетский вопрос, и он отнесся к нему серьезно.
— Я… я не знаю, папа. Наверное, попытался бы найти другой способ. Не жестокий. Жестокость — она как болезнь. Заражает. Ты же сам говорил, что доспехи тяжелые. А если внутри них сам станешь железным… то потом уже не сможешь обнять маму или меня. Потому что железо холодное и колючее.
Николай сглотнул комок в горле. Простая, детская мудность резала правдой острее любых докладов.
— Ты прав, — прошептал он. — Но иногда… иногда кажется, что другого способа нет.
— Тогда, может, нужно, чтобы кто-то напоминал тебе, что внутри доспехов ты не железный, — сказал Алексей, беря отца за руку. Его ладонь была теплой и живой. — Я буду напоминать. Каждый день. Обещай, что будешь слушать.
— Обещаю, — солгал Николай, чувствуя, как его сердце разрывается на части. Он не мог слушать. Он должен был отдавать приказы, которые делали его всё более железным. Даже для него.
Он вышел из комнаты сына и направился в свои покои. В коридоре его ждала Александра. Её лицо было строгим, но в глазах читалась тревога.
— Ники, доктор Боткин просил меня поговорить с тобой. Ты теряешь вес. Ты не спишь. Твои нервы…
— Мои нервы — это последнее, о чем сейчас нужно думать, — резко оборвал он. — У меня через два часа совещание с Ивановым по телефону. Потом — изучение отчетов по снабжению. Потом…
— Потом ты упадешь! — в голосе Александры впервые прозвучала не твердая поддержка, а страх. — Ты не железный, Ники! Ты не можешь так! Ты сломаешься!
— А что я должен делать?! — выкрикнул он, и его голос сорвался, обнажив всю накопленную ярость и отчаяние. — Отменить приказы? Распустить гвардию? Вернуть воров-интендантов? Позволить эсерам готовить покушения? Или, может, сложить с себя власть и ждать, когда нас всех выведут в подвал? Скажи, Аликс, ты ведь мудрая! Скажи, что мне делать?!
Она молчала, глядя на него, и по её щекам катились слезы. Она не знала ответа. Её вера в силу, её поддержка жесткости разбивались о вид физически и душевно разрушающегося человека, которого она любила.
— Я не знаю, — тихо призналась она. — Я знаю только, что если ты умрешь сейчас, то всё было зря. Умри потом, после победы. Но сейчас… сейчас ты должен выжить. Хотя бы как человек. Хотя бы для нас.
Он отвернулся, сжав кулаки. Его трясло от бессилия. Он стоял на капитанском мостике тонущего корабля, отдавая команды, которые, как он надеялся, могли его спасти. Но волны были слишком высоки, а корабль — слишком старым. И самый страшный шторм бушевал не снаружи, а внутри него самого.
Он прошел в кабинет, закрыл дверь. На столе ждали папки: доклад Иванова о первых результатах, сводки с фронта, телеграммы от союзников. И маленький, детский рисунок — рыцарь в доспехах, приколотый к стене. Николай сел, взял голову в руки. Наступила ночь, но спать он не будет. Он будет работать. Потому что остановиться — означало признать поражение. А поражение для него теперь было синонимом той самой, увиденной во сне, смерти. Только теперь он начинал понимать, что умирать можно по-разному. И некоторые виды смерти были страшнее пули в подвале Ипатьевского дома.
Глава восьмая: Край
Часть I: Таврический дворец. 15 февраля 1917 года. Утреннее заседание.
Зал заседаний Государственной Думы, с его высокими белыми колоннами и полукруглыми рядами кресел, в тот день напоминал не парламентскую трибуну, а поле боя перед атакой. Воздух был густым от напряжения, тревоги и запаха дешевого табака. Депутаты не перешептывались, как обычно. Они сидели, выпрямившись, с напряженными лицами, глядя на трибуну, где председательствовал Михаил Родзянко. Его могучая фигура казалась сегодня особенно массивной, а лицо — багровым от сдерживаемого гнева и страха.