Он отложил ленту.
— Капитан Орлов, ваше мнение как юриста? Можем ли мы арестовать их всех за государственную измену? За подрыв боевого духа армии?
Капитан Орлов, молодой, но уже с жестким взглядом, ответил четко:
— С точки зрения Положения о чрезвычайной охране и законов военного времени — можем, ваше превосходительство. Декларация содержит призывы к неповиновению властям. Но… арестовать весь состав Думы — это беспрецедентно. Может вызвать взрыв.
— Взрыв мы задавим, — равнодушно сказал Иванов. — Но вы правы. Бесполезно. Их слова — уже яд. Нужно лишить их трибуны. Климович, список самых активных, тех, кто эту декларацию составлял и особенно рьяно выступал.
Климович, похожий на сытого хорька, немедленно вытащил из портфеля бумагу.
— Родзянко, Милюков, Шингарев, Некрасов, Керенский (эсер, но пока ещё депутат)… всего около двадцати фамилий.
— Хорошо. Завтра утром, к открытию заседания, у входа в Таврический дворец. Тихая операция. Пригласить «для дачи объяснений». Не всех сразу, чтобы не создавать толпы. Первых пятерых из этого списка. Если пойдут добровольно — хорошо. Если нет — применить силу. Без шума. А потом… — Иванов посмотрел в окно, на темнеющее небо, — потом я сам поеду к Государю. Пора заканчивать этот балаган.
Он взял телефонную трубку, соединенную с Царским Селом. Через несколько минут раздался голос дежурного флигель-адъютанта.
— Ваше превосходительство, Его Величество на докладе у военного министра. Могу принять сообщение.
— Передайте государю, что в связи с откровенно мятежными действиями Государственной Думы, ставящими под угрозу безопасность тыла в преддверии наступления, я рекомендую высочайший указ о её роспуске. И о введении в Петрограде и Москве положения усиленной охраны с передачей всей полноты власти командующим военными округами. Жду указаний.
Он положил трубку. Механизм подавления, который он создал, начал работать на полную мощность. Теперь всё зависело от того, нажмет ли царь на спусковой крючок. Иванов был почти уверен, что нажмет.
Часть III: Путиловский завод, литейный цех № 2. 16 февраля. Утро.
Утренняя смена только началась, когда по цеху пробежал слух, перекрывающий грохот машин: «Нормы снова повышают! Паек урезают! С завтрашнего дня!». Сначала это был шепот, потом — гул. Люди отрывались от станков, собирались в кучки. Мастера пытались разогнать их, но их голоса тонули в нарастающем рокоте негодования.
Дядя Миша, с лицом, почерневшим от сажи и гнева, влез на ящик с формовочной землей.
— Братцы! Дослушали! Теперь нас, как скотину, на убой гонят! Двенадцать часов в этом аду — мало! Хотят тринадцать! А паек — вот так! — он показал сжатый кулак. — И это — для фронта, говорят! А мы что, не люди? У нас семьи! Дети орут от голода! А они нам — меньше хлеба, больше работы! Да и контроль этот проклятый… каждый день, как в тюрьме, обыскивают! Довольно!
Его слова падали на благодатную почву. Месяцы накопленной злобы, страха, унижения прорвались наружу. Кто-то крикнул: «Не выходим на смену! Бастуем!». Другой: «Требуем директора!». Третий, уже отчаянно: «Долой войну! Долой царя!».
Инженер Соколов, услышав шум, бросился в цех. Он увидел бушующее море лиц, сжатых кулаков, исковерканных яростью ртов.
— Люди! Остановитесь! — закричал он, пытаясь перекрыть гул. — Это безумие! Вы знаете, что теперь за забастовки?!
— Знаем! — повернулся к нему молодой рабочий Васька, с лихорадочным блеском в глазах. — Расстрел! Так уж лучше от пули умереть сразу, чем так медленно с голоду и надрыва! Может, хоть напугаем их!
В этот момент снаружи, со стороны проходной, донесся новый звук — не грохот машин, а мерный, зловещий топот. Тяжелый, ритмичный. И лязг. Лязг оружия, подсумков, сапог по булыжнику.
— Солдаты! — пронесся испуганный шепот.
В широкие ворота цеха, рассчитанные на вывоз готовой продукции, вошел отряд гвардейцев Преображенского полка. Около пятидесяти человек. Винтовки с примкнутыми штыками. Лица молодые, но жесткие, отрешенные. Во главе — незнакомый Соколову офицер в чине капитана.
— Внимание! — крикнул капитан. Его голос резко прозвучал под высокими сводами цеха. — По приказу командующего Петроградским военным округом и министра внутренних дел! Незаконное собрание и призывы к прекращению работы на оборонном предприятии в военное время расцениваются как саботаж и государственная измена! Немедленно разойтись и приступить к работе! Неподчинение будет караться по законам военного времени!