Поднятые по тревоге верные части окружили блиндаж. Бунтовщиков, человек сорок, вывели силой. Полковник Кутепов, явившийся на место, был вне себя. Это был прямой удар по дисциплине накануне наступления.
— Военно-полевой суд! Немедленно! — рявкнул он. — Всем зачинщикам — расстрел! Остальных — в штрафную роту! Завтра же на самые опасные участки, на минное поле первыми!
Суд длился час. Пятерых, включая бородатого георгиевского кавалера, приговорили к смерти. Остальных — к штрафникам. Приговор привели в исполнение на рассвете, перед строем всего полка. Пятеро стояли у стенки полуразрушенного сарая. Они уже не сопротивлялись. Бородач с орденом смотрел куда-то вдаль, на восток, где всходило багровое зимнее солнце. Залп. Тела дернулись и рухнули.
Свечин, отдавший команду расстрельной команде, чувствовал, как у него во рту пересохло, а в душе что-то отмирает. Он делал то, что должен был делать офицер. Но он понимал, что такими методами можно заставить повиноваться, но нельзя заставить побеждать. Солдаты, смотревшие на казнь, стояли молча, опустив головы. В их молчании не было ни страха, ни одобрения. Была пустота. Та самая пустота, из которой рождается отчаяние.
Часть V: Александровский дворец. Кабинет Николая. Ночь на 18 февраля.
Николай получил сводки одновременно: о думской декларации, о расстреле на Путиловском заводе (семь человек убито, двадцать ранено, забастовка подавлена), о бунте и казнях в 17-м Сибирском полку. Они лежали перед ним на столе, три черных вестника. Казалось, весь мир, который он пытался скрепить железом, трещал по швам.
Рядом, в глубоком кресле, сидела Александра. Она не спала. Её лицо было бледным, но глаза горели странным, почти экстатическим огнем.
— Видишь, Ники? Видишь? Они поднимают голову. Все они: депутаты, рабочие, солдаты… они все против нас. Против Бога, против помазанника. Твоя мягкость, твои колебания в прошлом породили этих гидр. И теперь только огонь может их выжечь. Только железо.
— Огонь сжигает всё на своём пути, Аликс, — глухо ответил Николай. Он смотрел не на неё, а на карту. — И железо… оно холодное. От него замерзаешь изнутри. На Путиловском… они не были врагами. Они были измученными людьми. А теперь семеро убитых. Их семьи… что я скажу их детям? Что их отцы были «изменниками»?
— Они были изменниками! — воскликнула Александра, вскакивая. — Они подняли руку на государство в час смертельной опасности! Они играли на руку немцам! Ты должен смотреть на это как государь, а не как благотворитель! Вспомни свой сон! Они бы не пощадили тебя! Не пощадили Алексея!
В этот момент дверь тихо приоткрылась, и в кабинет, опираясь на палочку, вошел Алексей. Он был в ночной рубашке, бледный, с синяками под глазами. Его появление было так неожиданно, что оба умолкли.
— Папа́… мама́… я слышал, вы спорите, — тихо сказал он. — Опять из-за твоей железной работы?
Николай хотел сказать «нет», соврать, но не смог. Он кивнул.
— Из-за неё, сынок. Тяжелая работа.
— Мне сегодня… сегодня было больно, — сказал Алексей, подходя ближе. Его голос дрожал. — Опять колено. Доктор Боткин дал лекарство. Оно горькое. И от него в голове туман. И я подумал… а тебе, папа́, кто даёт лекарство от твоей боли? От боли быть железным?
Николай замер. Александр тоже смотрела на сына, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на ужас. Не физической боли, а прозрения.
— Мне… мне помогает мысль о вас, — с трудом выдавил Николай.
— Но мы же видим, что тебе тяжело, — настаивал Алексей. Его детская проницательность была неумолима. — И мы боимся, что лекарство… твоё железное лекарство… оно тебя убьет. Превратит в другого. И тогда… тогда тебя не будет. Настоящего. И нам будет не к кому прийти, когда страшно.
Он заплакал тихо, беззвучно, крупные слезы катились по его щекам.
— Я не хочу, чтобы ты исчез, папа́. Я хочу, чтобы ты остался. Даже если будет трудно. Даже если… если нам будет страшно. Но чтобы ты был.
Николай встал, подошел к сыну, опустился на колени и обнял его. Он чувствовал, как хрупкое тело мальчика дрожит. Он чувствовал, как его собственная железная маска дает глубокие трещины, и из них сочится боль, страх, любовь и бесконечная усталость.
— Я здесь, Алешенька. Я здесь. Я никуда не денусь.
Александра смотрела на них, и её фанатичная уверенность дрогнула. Она видела не государя и наследника, а отца и сына, двух хрупких людей, затерянных в чудовищной буре, которую они сами отчасти и вызвали. Её вера в силу дала трещину, потому что эта сила грозила уничтожить самое дорогое — человеческую суть её семьи.