Он отбросил окурок и поднялся. Нужно было проверять посты, считать потери, готовиться к утру. Война не кончалась. Она только начинала свою новую, кровавую главу. А где-то далеко, в Могилеве, государь, получив первую победную реляцию, наверное, впервые за много месяцев улыбался. Но и он знал: это только начало. Самый трудный бой — за удержание и развитие этого успеха — был ещё впереди.
Глава десятая: Отблеск победы
Часть I: Юго-Западный фронт. 25 мая 1917 года.
Успех, достигнутый в первые дни, оказался не миражом. Подобно стальному клинку, вогнанному в прогнившую древесину, ударная группировка Щербачёва пробивала оборону. После прорыва у Подгайцев русские войска, не давая противнику опомниться, развивали наступление в направлении Тарнополя. Австрийские части, деморализованные чудовищной артподготовкой и стремительностью атаки, откатывались, часто бросая позиции, артиллерию, склады. Пленные потоками шли в тыл — растерянные, грязные, часто даже радовавшиеся, что для них война окончилась.
Но война не кончалась. С каждым километром продвижения вперед сопротивление становилось организованнее, ожесточеннее. На смену потрепанным австрийским полкам приходили немецкие части — дисциплинированные, прекрасно вооруженные, не знавшие паники. Это были те самые резервы, переброшенные с Западного фронта, о которых предупреждала разведка. Прорыв превращался в позиционное сражение на новых рубежах, но уже на территории противника.
Капитан Свечин со своим батальоном, понесшим тяжелые потери, был выведен во второй эшелон для пополнения и краткого отдыха. Их разместили в полуразрушенной галицийской деревне, от жителей которой остались лишь старики да дети, смотрящие на победителей испуганными, пустыми глазами. Вечер был тихим, теплым, пахло дымом, пылью и прелой соломой. Свечин, сидя на ступеньках разбитой хаты, перевязывал рану на ноге. Рядом, прислонившись к стене, курил унтер Захаров. Оба молчали, наслаждаясь редкими минутами покоя.
— Двадцать верст, капитан, — наконец сказал Захаров, выпуская струйку дыма. — От наших старых окопов. Двадцать верст за четыре дня. Не бывало такого с шестнадцатого года.
— Бывало, — поправил Свечин. — У Брусилова. Но тогда… тогда выдохлось. А сейчас?
— А сейчас немцы подошли. Как стена. Завтра, поди, опять вперед погонят. — Захаров бросил окурок и растер его сапогом. — Люди устали. Потери… треть батальона. Пополнение — мальчишки, еле винтовку держать умеют. Землю-то нам обещали, только бы дожить…
Из темноты к ним подошел подпоручик Яновский, его бок был туго перевязан, лицо осунувшееся, но глаза горели.
— Господин капитан, сводка от штаба полка. Наши взяли Бучач. Еще пять верст продвижения. Немцы контратаковали у Золочева, но отбиты с большими потерями. Говорят, сам Государь прислал телеграмму — благодарность войскам Юго-Западного фронта.
— Государь… — протянул Свечин. Он вспомнил обещание о земле, которое, как шепот, передавалось по цепям перед атакой. Это сработало. Солдаты шли вперед не только из страха, но и из этой дикой, почти мифической надежды. — Хорошо. Передай людям. Пусть знают, что их кровь видят. А что по пополнению?
— Завтра подвезут. Сто человек. И… паек улучшили. Консервы американские, шоколад, даже табак хороший. Сказывают, по личному распоряжению Государя, для ударных частей.
Свечин кивнул. Это были мелочи, но важные. Они показывали, что где-то там, наверху, понимают: солдат нельзя бесконечно гнать в бой на одном лишь страхе и обещаниях. Нужна хоть капля заботы.
— Собери офицеров через час. Обсудим, как вводить новичков. И, Яновский… — он посмотрел на молодого офицера, — спасибо за деревню. Молодец. Представлю к награде.
Яновский смущенно кивнул и ушел. Захаров проводил его взглядом.
— Хороший парень. Умрет героем, поди.
— Все мы умрем, Захаров, — мрачно сказал Свечин. — Вопрос — как и за что. Лучше уж за эти двадцать верст и за ту землю, чем в окопе от сырости и тоски.
Он поднялся, опираясь на палку, и пошел по деревне. В одном из уцелевших сараев устроили лазарет. Там, на соломе, лежали раненые его батальона. Фельдшер, замотанный до глаз, перевязывал пулеметчика Петю — у того была прострелена рука. Рядом, на самодельных носилках, лежал Дед. Он был ранен в живот, и его лицо было землистого цвета. Свечин присел рядом.
— Ну как, дед? Держишься?
Дед медленно открыл глаза. Взгляд его был мутным, но узнал капитана.
— Капитан… — прошептал он. — Землю… не забудь. Сыну моему… в Смоленской губернии… скажи…