— Но, Государь, гвардия — это кадровые полки, они на фронте…
— Они больше нужны здесь! — перебил Николай. — На фронте сейчас позиционная война. А здесь — готовится прорыв. Прорыв нашего тыла. Я предпочитаю потерять пядь земли, чем потерять столицу. Это приказ.
— Слушаюсь. Приказ.
— Далее. Министр внутренних дел Протопопов, — Николай произнес эту фамилию с нескрываемым презрением. — Он сумасшедший. Занимается спиритизмом, пока город горит. Он уходит в отставку. Завтра же.
— Ваше Величество, он имеет поддержку в… определенных кругах, — намекнул Алексеев.
— В кругах Распутина? — Николай усмехнулся, и это была безрадостная, страшная усмешка. — Григорий мертв. Его тень не будет править Россией. Протопопов уволен. Ищем нового министра. Жесткого, умного, беспринципного. Чтобы боялись и полиция, и революционеры. Ищем.
Он снова заходил.
— Продовольствие. Это ключ. Бунты из-за хлеба. Нужно показать, что Двор не жирует, пока народ голодает. Завтра же издаю указ о строжайшей экономии в императорских дворцах. Сокращаем пайки, урезаем расходы. Пусть об этом трубят газеты. И второе: создаю Особый комитет по продовольствию под личным контролем. С диктаторскими полномочиями. Право реквизиций, право расстрела за спекуляцию на месте. Пусть боятся хапуг больше, чем меня.
— Это… чрезвычайные меры, Государь.
— Чрезвычайное время, генерал. Мы воюем. Война — не только на фронте. Она здесь, в этом кабинете, на улицах. И я намерен её выиграть.
Он остановился напротив Алексеева, глядя ему прямо в глаза.
— Михаил Васильевич, вы честный человек. Вы скажете мне прямо: есть ли шанс на успех в этом году? На прорыв? На победу, которую можно преподнести как триумф?
Алексеев вздохнул, потер переносицу. Он думал минуту, собираясь с мыслями.
— Шанс есть, Государь. Но он требует колоссальной концентрации сил. И удачи. Брусиловское наступление прошлого года выдохлось, но показало: австрийцы слабы, если бить решительно и в неожиданном месте. Нужен один, но сокрушительный удар. Летом. И для этого нужно накопить резервы, артиллерию, снаряды. Сейчас наши союзники, англичане и французы, готовят свое большое наступление на Западе. Если мы скоординируем…
— Координировать будем, — кивнул Николай. — Я напишу Георгу и Раймону лично. Не как царь царю, а как главнокомандующий главнокомандующему. Потребую ясных обязательств. Но сначала нужно навести порядок дома. Нельзя наступать, когда у тебя нож в спину.
Раздался осторожный стук в дверь. Вошел камердинер.
— Ваше Величество, Её Величество Государыня просит вас. Очень беспокоится.
Николай кивнул.
— Сейчас. — Он снова повернулся к Алексееву. — Вот ваше первое задание, генерал. К утру — план по замене петроградского гарнизона. И список кандидатов на пост министра внутренних дел. Из военных. Из тех, кто не боится крови. Понятно?
— Понятно, Государь.
— Тогда доброй ночи. И… спасибо, что говорите правду. Отныне это будет цениться выше лести.
Алексеев, потрясенный, отдал честь и вышел. Николай еще какое-то время стоял один в центре огромного темного кабинета. Затем подошел к окну. За тяжелыми шторами бушевала метель. Петроград спал, или ворочался в голодном бреду. Где-то там, в этой метели, были люди, которые хотели его смерти. Которые видели его во сне так же, как он видел их.
Хорошо, — подумал он, глядя на свое отражение в черном стекле. — Посмотрим, кто кого переборется. Сон или явь. Страх или воля.
Он погасил лампу и вышел из кабинета, чтобы встретить тревожный, полный молитв взгляд жены. Но в душе его уже не было прежней растерянности. Была холодная, тяжелая, как свинец, решимость.
Первая ночь нового царя только начиналась.
Глава вторая: Указ и Воля
Часть I: Ночь. Малая гостиная Александры Фёдоровны.
Комната была иной, чем кабинет императора. Здесь не было монументальной тяжести. Воздух был теплым, насыщенным запахом ладана, любимых духов императрицы «Флер де Роше» и лекарств — сладковатым духом йодоформа и валерианы. Стены, обитые шелком кремового оттенка, были увешаны иконами в драгоценных окладах и многочисленными семейными фотографиями в серебряных рамках. Казалось, это место было создано как баррикада против внешнего мира, крепость веры и частной жизни.