— Почему нет? — страстно возразила Александра. — Иванов — твой верный меч. Он очищает путь. После войны ты найдешь таких же верных людей для созидания. Но сейчас — нельзя ослаблять хватку! Ни на миг! Ты видел, что происходит, когда даешь слабину? Бунты, заговоры, измена! Нет, Ники. Путь один — тот, который привел нас к Тарнополю.
Она была права. И она была не права. Николай чувствовал это раздвоение. Рациональная часть его понимала: тыл, скрепленный только террором, — это пороховая бочка. Нужны реформы, нужно дать надежду, нужно частично выполнить обещания. Но другая часть, та, что помнила выстрелы в подвале, кричала: «Любая уступка — слабость! Любое послабление — первый шаг к гибели!»
— Я поеду в Ставку, — сказал он, отстраняясь от её прикосновений. — Мне нужно быть ближе к войскам. Нужно принимать решения на месте. А здесь… — он взглянул на папку Иванова, — здесь всё пока под контролем.
— Поезжай, — согласилась Александра. — И покажись войскам. Пусть увидят своего государя, своего победителя. А здесь я… я буду молиться за тебя. И следить, чтобы никто не посмел ударить тебе в спину.
Когда она ушла, Николай снова подошел к карте. Красный клин манил его. Это был его ответ истории, его опровержение того страшного сна. Но по краям клина уже накапливалась синяя тень — немецкие резервы. И за его спиной был огромный, раскалывающийся от напряжения тыл. Он стоял на вершине. Но эта вершина была острой, как лезвие. И один неверный шаг — в любую сторону — мог привести к падению.
Он позвонил. Вошел дежурный флигель-адъютант.
— Готовить поезд в Могилев. На завтра. И передать генералу Иванову: сохранять бдительность. Ликование — хорошо, но расслабляться нельзя. Всех, кто попытается использовать момент для подрывной агитации под видом патриотизма, — арестовывать. И ещё… — он сделал паузу, — подготовить проект указа о наделении землей солдат, отличившихся в наступлении. Только тех, кто награждён или особо отмечен командирами. Для начала.
Это была первая, осторожная попытка выполнить обещание. Маленький шаг от железной необходимости — к справедливости. Шаг, который мог всё укрепить. Или всё разрушить, если его сочтут слабостью.
— Слушаюсь, Ваше Величество.
Поезд уносил его на юго-запад, к фронту, к солдатам, к грохоту орудий, который был для него теперь музыкой надежды. Петроград с его ликованием и страхом оставался позади. Впереди была война, кровь и возможность настоящей, окончательной победы. Но и там, на передовой, его ждали не только «ура». Его ждали измученные лица солдат, которые заплатили за этот красный клин на карте своими жизнями. И они смотрели на него теперь не только как на царя, но и как на человека, давшего слово. Слово о земле. И о мире.
Глава одиннадцатая: Цена клина
Часть I: Ставка, Могилев. 1 июня 1917 года.
Воздух в оперативном зале Ставки был густым, как бульон: табачный дым, запах пота, нервного напряжения и крепчайшего чая. На огромной карте Юго-Западного фронта алым карандашом был нарисован тот самый Тарнопольский выступ, клин, вбитый в австро-германскую оборону. Но вокруг него, с флангов, уже нависали синие стрелы — обозначения немецких ударных группировок. Клиновидная победа превращалась в мешок, а его основание сужалось под давлением.
Генерал Алексеев, с лицом, напоминающим высушенную глину, докладывал, опираясь на трость. Его здоровье, и без того подорванное, окончательно сдавало после недели бессонницы.
— Ваше Величество, ситуация на флангах выступа становится критической. Немцы подтянули из-под Вердена и с Итальянского фронта четыре свежих дивизии. Они контратакуют здесь, у Золочева, и здесь, у Бучача. Наши части измотаны двухнедельным наступлением, потери в живой силе — до сорока процентов в ударных дивизиях. Боеприпасы, особенно для тяжелой артиллерии, на исходе. Железные дороги в Галиции разрушены, подвоз идет с черепашьей скоростью.
Николай, стоявший у карты в простом кителе с Георгиевским крестом на груди (который он возложил на себя после взятия Тарнополя), слушал, не перебивая. Его лицо было каменной маской, но в глазах, прищуренных от постоянного напряжения, мелькали отблески того самого лихорадочного огня.
— Резервы? — спросил он одним словом.
— Резервы исчерпаны, — честно ответил Алексеев. — Все, что можно было снять с других участков фронта, уже брошено в бой. Переброска из глубины страны займет недели. У нас нет недель. Немцы будут давить каждый день.