— Ваше… Ваше Величество… — попытался приподняться Яновский, узнав государя.
— Лежи, лежи, — мягко сказал Николай, садясь на табурет у койки. — Я слышал о твоём подвиге. Захват того дома с пулеметом. Молодец.
— Служил… как мог, — прохрипел Яновский. — Только… жаль, не довелось дальше… за землю…
— Землю ты уже заслужил, — сказал Николай. Он вынул из внутреннего кармана сложенный лист плотной бумаги с гербовой печатью. — Вот. Именное свидетельство. Десятина земли в Саратовской губернии, в вечное пользование тебе и твоим наследникам. Подписано мной.
Он протянул бумагу. Рука Яновского дрожала, когда он взял её. Он смотрел на печать, на императорскую подпись, и по его исхудавшему лицу катились слезы.
— Государь… я… не знаю, что сказать… Спасибо. За себя… и за всех…
— Это ты заслужил, — повторил Николай. Он положил руку на лоб молодого офицера. — Выздоравливай. Твоя война окончена. Теперь строй новую жизнь.
Дальше, в общей палате для нижних чинов, он нашел унтер-офицера Захарова. У того была ампутирована нога по колено. Захаров лежал, уставившись в потолок, его лицо было бесстрастным, как камень. Но когда он увидел царя, в его глазах вспыхнула искра.
— Ваше Величество… — попытался встать по стойке «смирно» даже на койке.
— Не вставай, герой, — остановил его Николай. Он знал о четырёх Георгиях Захарова и о его подвиге в первые часы наступления. — Служил верой и правдой. Принес много пользы. — Он достал еще один документ. — Пятнадцать десятин в Тамбовской губернии. И пенсия полная. Чтобы жил достойно.
Захаров взял бумагу, сжал её в своей огромной, грубой руке. Его каменное лицо дрогнуло.
— Государь… а землю-то… землю мы отвоевали? Ту, что тут, в Галиции?
Николай замер. Прямой, солдатский вопрос бил прямо в цель.
— Отвоевали кусок, — честно ответил он. — Не весь. Но отвоевали. И удержим. Твоя нога… она за эту землю.
— Ладно, — кивнул Захаров. — Значит, не зря. Спасибо, что помнишь.
Были и другие. Пулеметчику Пете, с перебитой рукой, он вручил пять десятин и Георгиевский крест 4-й степени. Петя, еще мальчишка, плакал, не стыдясь слез. Смертельно раненому Деду, который всё ещё держался, он вручил бумагу на двадцать десятин для его сына. Дед уже не мог говорить, только кивнул и слабо сжал руку государя.
Но были и другие встречи. Солдат с ампутированными руками, который спросил: «А как я землю пахать буду, Государь? Без рук?». Юный мальчишка, умирающий от газовой гангрены, который бредил о матери и просил: «Скажите ей, что я не струсил…». Офицер, сошедший с ума от контузии, который всё время кричал: «В атаку! Вперед!» и бился головой о стену.
Николай выходил из каждого барака, из каждой палаты всё более бледным, всё более согбенным. Эти встречи стоили ему больше, чем любое совещание, любой доклад. Он видел не абстрактные «потери», а конкретных людей, изуродованных, искалеченных, убитых его волей, его приказами. Его обещание о земле было глотком воздуха для умирающих, но оно же было и страшным упреком. Он покупал их страдания и смерть — землей. И был ли этот торг честным?
На выходе из госпиталя его ждал капитан Свечин. Тот самый, что вел батальон в атаку. Он был на ногах, хотя рана еще не зажила, и прибыл сюда, узнав, что государь здесь.
— Ваше Величество, капитан Свечин, 17-й Сибирский полк.
Николай посмотрел на него. Усталое, но волевое лицо, глаза, видевшие слишком много.
— Капитан. Ваши люди дрались как львы. Вы — молодец.
— Служим России, Ваше Величество. Но… — Свечин сделал паузу, собираясь с мыслями, — разрешите доложить откровенно.
— Говори.
— Люди на пределе. Физически и морально. Мы держимся на честном слове и на… на вере в вас. В ваше слово о земле. Но если будет ещё одна такая неделя боев… я не уверен, что они выдержат. Они не трусы. Они просто… кончились.
Николай молча смотрел на него. Он видел в этом офицере не лакея, не подхалима, а честного солдата, говорящего правду.
— Я знаю, капитан. Я только что видел, во что это выливается. — Он кивнул в сторону госпиталя. — Но отступать нельзя. Если отступим — всё будет напрасно. Их жертва, твоя рана, мои… мои кошмары. Всё.
— Тогда, Государь, дайте нам хоть какую-то надежду, кроме земли. Надежду на конец. Хоть намёк. Что это не бесконечно.
— Конец будет, — сказал Николай с внезапной, страстной убежденностью. — Если мы продержимся ещё месяц. Максимум два. Союзники должны добить немцев на западе. Тогда… тогда будет мир. Победоносный мир. И земля, и мир. Передай это своим солдатам. От моего имени.