Александра Фёдоровна сидела в глубоком кресле у камина, в котором весело потрескивали березовые поленья. Она была уже в белом кружевном пеньюаре, волосы распущены по плечам, что делало ее лицо, обычно суровое и напряженное, удивительно молодым и беззащитным. В руках она держала нераспечатанное письмо — видимо, от одной из дочерей, оставшихся в Царском Селе. Но она не читала. Она смотрела на огонь, и в её синих глазах отражались не языки пламени, а тень глубокой тревоги.
Дверь открылась без стука — только в этой комнате он позволял себе такое. Николай вошел. Он сбросил с себя маску железной решимости, как сбрасывают промокший на морозе плащ. Плечи его слегка согнулись, на лице проступила невыразимая усталость. Он был в том же, в чем и в кабинете — в простой защитной гимнастерке, и это делало его похожим не на императора, а на задержавшегося после учений офицера.
— Аликс, — тихо сказал он.
— Ники.
Она не двинулась с места, только протянула ему руку. Он подошел, взял её холодные пальцы, прижал к губам, а затем опустился на ковер у её ног, по-мальчишески положив голову ей на колени. Так они сидели молча несколько минут. Он закрыл глаза, вдыхая знакомый запах, слушая мерное биение её сердца сквозь тонкую ткань. Это был единственный островок покоя во вселенной хаоса.
— Я напугал тебя сегодня, — наконец проговорил он, не открывая глаз.
— Ты напугал всех, — поправила она, и её пальцы мягко вцепились в его волосы, начиная их расчесывать, как в самые страшные ночи его кошмаров. — Фредерикс выглядел так, будто увидел призрак. А Алексеев… в его глазах был вопрос: Кто этот человек и куда делся мой Государь?
— Его Государь умер, Аликс. В том подвале. Во сне.
Он сказал это так просто и страшно, что её пальцы замерли.
— Не говори так.
— Это правда. Тот, кто боялся обидеть, кто искал компромисса, кто доверял не тем людям… того убили. Я видел это. Я чувствовал холод плит под спиной. — Его голос дрогнул. — Они не просто убили царя, Аликс. Они убили отца на глазах у детей. Они застрелили мальчика… нашего мальчика… который плакал и звал меня.
По его щеке, упершейся в её колени, прокатилась слеза. Он не всхлипывал. Это было тихое, беззвучное истекание боли, накопленной за месяц.
Александра наклонилась, прижалась губами к его виску.
— Это был сон. Дурной, ужасный сон. Но ты здесь. Я здесь. Дети спят в Царском. Все живы.
— Пока что! — он резко поднял голову, и в его мокрых глазах вспыхнул тот же лихорадочный огонь, что и в театре. — А что будет завтра? Через месяц? Если я останусь прежним? Они придут, Аликс. Не немцы. Наши. Солдаты, которых мы не накормили. Рабочие, которых мы обманули обещаниями. Офицеры, которые презирают мою слабость. Они придут с винтовками и поведут нас в тот самый подвал. Или в другое место. Но конец будет один.
— Тогда мы умрем, как подобает христианам и царям, — гордо выпрямилась Александра, и в её голосе зазвучали стальные нотки, родственные его новому тону. — Мы не побежим.
— Я не хочу умирать! — прошипел он, хватаясь за её руки. — Я не хочу, чтобы умирали ты и дети! Я не допущу этого. Я буду драться. Грязно, жестоко, без правил. Как дрался мой отец. Как дрался Иван Грозный, Петр… Они спасали державу железом и кровью. Моя доброта оказалась ядом. Значит, буду использовать противоядие.
Она смотрела на него, изучая это новое, искаженное болью и решимостью лицо. Она любила в нем мягкость, ее Ники. Но её немецкая кровь, её воспитание в духе долга и дисциплины, её фаталистическая вера в силу всегда тяготели к твердой руке.
— Что ты задумал? По-настоящему?
— Всё, — ответил он отрывисто. — Начать с Петрограда. Вычистить его. Заменить гарнизон на верные части. Арестовать зачинщиков. Расстреливать мародеров и спекулянтов. Уволить всех бездарных и трусливых министров. Взять снабжение армии под личный контроль. Поехать на фронт не на смотр, а командовать. Лично. И потребовать от союзников одного: наступления. Летом. Мы должны победить, Аликс. Хотя бы в одной битве. Иначе… иначе волна захлестнет нас.
— А Дума? Либералы? Они кричат о «правительстве доверия», об ответственном министерстве…
— Дума — это сборище болтунов, — с холодной яростью произнес он английскую фразу, которую часто слышал от неё же. — Они хотят власти? Пусть докажут, что могут навести порядок в своих комитетах. А пока — я им не доверяю. Ни на грош. Их время разглагольствований прошло. Если они поднимут голову — придушу. У меня есть гвардия.
Александра долго молчала, глядя в огонь. Потом медленно кивнула.