Часть III: Петроград, Министерство внутренних дел. 20 июля.
Кабинет генерала Иванова напоминал полевой штаб. Никаких излишеств. На столе — только необходимые бумаги, на стене — большая карта Российской империи с отметками о «беспокойных» губерниях. Сам министр, несмотря на летнюю жару, был безупречно одет в сюртук, его лицо было выбрито и непроницаемо. Перед ним сидел начальник Особого отдела, только что вернувшийся из поездки по центральным губерниям.
— Итак, резюмируйте, — сказал Иванов, не предлагая сесть.
— Обстановка… напряжённая, ваше превосходительство, — начал чиновник, нервно поправляя очки. — После объявления о скором мире и слухах о земельной реформе настроения двоякие. Крестьяне в центральных и чернозёмных губерниях ждут царского указа о переделе земли. Ждут активно. Уже были случаи самовольных порубок помещичьих лесов, потрав лугов. Помещики, в свою очередь, в панике. Пишут прошения, собираются в уездных городах, требуют защиты собственности. Среди интеллигенции в городах — брожение. Говорят, что раз война кончается, пора требовать конституции, амнистии политзаключённым, свободных выборов. Рабочие на заводах… те просто ждут повышения пайков и оплаты. Но ждут нетерпеливо.
Иванов молча слушал, постукивая костяшками пальцев по столу.
— Слабость, — наконец произнёс он. — Они почуяли слабость. Царь дал надежду, и они восприняли это как сигнал к дележу. Ошибаются.
— Но, ваше превосходительство, указ о земле…
— Указ о земле будет, — перебил Иванов. — Но он будет царской милостью, а не результатом шантажа. Порядок проведения определит правительство. А не толпа. — Он встал и подошёл к карте. — Усилить агентуру в деревне. Выявить зачинщиков самоуправства. Несколько показательных арестов по всей стране. Суровые приговоры за самовольный захват. Помещикам — разъяснить, что их права будут защищены законом, но от них ждут лояльности и понимания необходимости перемен. По городам: следить за сходками. Газеты — держать в ежовых рукавицах. Никаких призывов к Учредительному собранию или амнистии. Война ещё не кончилась. Режим чрезвычайного положения — продлить.
Он повернулся к чиновнику.
— Ваша задача — не допустить, чтобы ожидание мира и реформ превратилось в хаос. Любая искра — тушить немедленно и жёстко. Но… — здесь Иванов сделал едва уловимую паузу, — без лишнего шума. Без массовых расстрелов. Царь хочет вступить в мирную эпоху как миротворец и реформатор. Мы обеспечим ему для этого… спокойную обстановку. Понятно?
Чиновник понял. Террор точечный, а не тотальный. Устрашение, а не истребление. Иванов адаптировался к новым условиям. Он оставался железным жандармом, но теперь его железо должно было быть скрыто под бархатной перчаткой «законности» и «восстановления порядка».
Часть IV: Царское Село. Вечерние покои Александры. 25 июля.
Александра Фёдоровна была недовольна. Это читалось в каждой складке её тёмного платья, в напряжённой линии губ. Она сидела в кресле, Николай стоял у камина, хотя летний вечер был тёплым.
— Земля помещикам принадлежит по праву, данному моими предками! — говорила она, и её голос вибрировал от сдержанной страсти. — Ты не можешь просто так отнять её и раздать мужикам! Это святотатство! Это подрыв основ!
— Основы уже подорваны войной, Аликс, — устало ответил Николай. Он не спорил, а констатировал. — Армия — это миллионы крестьян с винтовками. Они вернутся домой и спросят: «А где земля, за которую мы проливали кровь?» Если я не дам им ответа, они возьмут её сами. И тогда будет не реформа, а резня. Я предпочитаю контролируемый, законный передел. С компенсацией помещикам — выкупом из казны, государственными облигациями.
— Компенсация! Они разорят казну! А эти… эти мужики всё равно не оценят! Они воспримут это как слабость! Как я и говорила: любая уступка — это начало конца. Нужно было держать их в страхе! Держать и после победы!
Николай повернулся к ней. Его лицо в свете лампы было жёстким.
— Я держал, Аликс. Я держал до последнего. И мы победили. Теперь страх должен смениться уважением. Страх не строит, он только ломает. Я хочу построить страну, которая пережила эту бойню, а не добить её очередным витком террора. Ты говоришь о слабости. А я говорю о силе. Силе, которой хватает не только на то, чтобы сломить сопротивление, но и на то, чтобы проявить милость и справедливость. Разве наш Господь не милостив?