Появились конные городовые и взвод пеших стражников. Но они не решались разгонять толпу — в её глазах читалась не злоба, а глубокая, леденящая обида. Один из офицеров стражи, молодой подпоручик, сам участник войны, крикнул:
— Разойдитесь! Не поддавайтесь на провокации!
— А вы знаете про договор с немцами? — крикнул ему из толпы седой мужчина с Георгиевским крестом на поношенном сюртуке. — Вы там кровь проливали, а теперь ваши командиры с ними за руку? Вы как, подпоручик, на это смотрите?
Офицер замешкался. Он не знал. И его замешательство было красноречивее любых слов. Скандал достиг такого уровня, когда молчание власти становилось её поражением.
Часть II: Зимний дворец. Экстренное совещание. Вечер 5 ноября.
Малахитовый зал, где когда-то Николай впервые огласил свой «железный» курс, теперь был полон не только министров, но и высших сановников, руководителей силовых структур. Воздух был густ от страха и недоумения. Все смотрели на императора. Он сидел во главе стола, неподвижный, лишь пальцы слегка постукивали по зелёному сукну. Перед ним лежала папка с листовками и вырезками.
— Итак, — тихо начал Николай, и тишина в зале стала абсолютной. — Тайное стало явным. Общество требует объяснений. Генерал Иванов, что предпринято?
Иванов, бледный, но собранный, откашлялся:
— Виновник утечки установлен — мелкий чиновник министерства торговли, подкупленный, как выясняется, через польских националистов. Арестован. Печать взята под особый контроль. Все типографии обысканы. Митинги разогнаны, зачинщики задержаны. Но, Ваше Величество… настроения очень гневные. Особенно среди офицерства и интеллигенции. Они чувствуют себя обманутыми.
— Они и были обмануты! — не выдержал военный министр, генерал Беляев. — Ваше Величество, мы должны были предвидеть такую реакцию! Заключать сделки с немцами втайне… это политическое самоубийство!
— Альтернатива — экономическое самоубийство, — холодно парировал барон Нольде. — Без этих соглашений к весне встанут заводы, нечем будет засеять поля, не на что покупать медикаменты. Англия нас душит сознательно. Что вы предлагали? Ждать милости от бывших союзников?
Поднялся шум. Николай поднял руку.
— Молчать. Дискуссии поздно. Вопрос: что делать сейчас? Продолжать отрицать? Уже бессмысленно. Признать и объяснить? Но как объяснить сделку с вчерашним врагом тем, кто похоронил на этой войне сыновей и мужей?
Он смотрел на их лица — испуганные, напряжённые. Они ждали приказа. Железного приказа: ужесточить цензуру, арестовать всех, кто шепчется, ввести в столицах военное положение. Путь, проверенный ранее. Но Николай чувствовал, что на этот раз это не сработает. Можно заставить молчать от страха, но нельзя заставить верить. А без веры, без хотя бы минимального доверия, его власть превращалась в голое насилие, которое рано или поздно сметут.
— Я выступлю, — неожиданно для всех сказал он. — Перед представителями армии, дворянства, земств. Не с речью. С объяснением. Наивно? Возможно. Но я обязан попытаться. Подготовьте зал Дворянского собрания на послезавтра. Пригласите… самых ярых критиков в том числе.
В зале воцарилось ошеломлённое молчание. Царь, который полтора года правил указами и репрессиями, вдруг заговорил о диалоге? Генерал Иванов смотрел на него с плохо скрываемым ужасом. Для него это была слабость, смертельно опасная слабость.
— Ваше Величество, это рискованно. Они могут устроить обструкцию, публичный скандал…
— Тогда будет видно, с кем я имею дело — с разумными людьми или с толпой, — отрезал Николай. — Решение принято. Иванов, обеспечьте безопасность. Но без провокаций. Я хочу услышать их голоса. И хочу, чтобы они услышали мой.
Часть III: Курская губерния. Казарма земской стражи. Ночь на 6 ноября.
Весть об аресте капитана Арсеньева и трёх товарищей разнеслась по уезду мгновенно. В казарме царило мрачное, зловещее брожение. Новый командир, штабс-капитан из губернии, пытался навести порядок, но его не слушали. Он был чужак, «жандарм в погонах стражи».
— Братцы, — сказал зачинщик, бывший старший унтер, тот самый десятник, которого Арсеньев когда-то удерживал от самосудов. — Что мы сидим? Капитана в тюрьму, Сидорова, Быкова… За что? За то, что за нас заступился? Теперь и за нас придут. По спискам. Кто в окопе начальство ругал? Все ругали. Значит, всех под расстрел?
— Молчи, — пробурчал кто-то. — Прикажут — и тебя заберут.