— Железной рукой… — тихо повторил он. — И что, генерал? Раздавить стражу, которая пошла против чиновников, но за меня? Арестовать половину высшего света по подозрению в заговоре? Загнать страну в казарму навсегда? И тогда что? Я буду царём кладбища? Царём страха, который в один день кончится, и всё рухнет?
— Порядок превыше всего, Государь.
— Какой порядок? Порядок мёртвых? — голос Николая сорвался. — Я уже прошёл этим путём. Он привёл меня сюда. К бунту тех, кому я дал землю. К заговору тех, кого я пощадил. К ненависти тех, кого я спас. — Он подошёл к столу, взял лист бумаги. — Нет, генерал. На этот раз я попробую иначе.
— Ваше Величество, это безумие! Они сожрут вас!
— Тогда пусть съедят, — с горькой улыбкой сказал Николай. — Но это будет их выбор. А не моё преступление. Отмените военное положение. Отмените карательную операцию в Курской губернии. Выпустите капитана Арсеньева и арестованных стражников. И передайте мятежникам… передайте им, что я приму их делегацию. Здесь. Сегодня вечером. И завтра я выступлю в Дворянском собрании. Скажите всем: царь не боится своего народа.
Иванов стоял, будто парализованный. Он видел, как рушится всё, что он создавал. Его железный царь капитулировал перед слабостью.
— Я… не могу выполнить такой приказ, Ваше Величество. Это гибель.
— Тогда подайте в отставку, — холодно сказал Николай. — Я приму её. Но пока вы министр — выполняйте.
Это был разрыв. Момент, когда создатель системы отказался от её главного инструмента. Николай выбирал не «железо» и не «бархат». Он выбирал нечто третье — отчаянную, почти самоубийственную честность. Риск всем, включая собственную жизнь, в попытке достучаться. Он шёл на крестный путь добровольно.
Часть VI: Царское Село, парадные покои. Вечер 7 ноября.
Делегация курских мятежников — пятеро человек во главе с тем самым унтером — была приведена в малую приёмную. Они были в грязных, помятых мундирах стражи, с опалёнными лицами, но держались с вызовом. Они ожидали всего: ареста, расстрела, может, унизительной лекции. Они не ожидали того, что увидели.
Николай вошел один, без свиты. Он был в простом кителе, без регалий, и выглядел настолько уставшим и измождённым, что унтер невольно вытянулся по стойке «смирно».
— Господа, — тихо начал царь. — Вы пришли ко мне с оружием в руках. Вы нарушили присягу. По законам военного времени вас всех ждёт виселица.
В зале повисла мёртвая тишина. Мятежники побледнели.
— Но прежде чем вынести приговор, я хочу вас выслушать. Почему? За что вы подняли оружие на моих офицеров?
Унтер, собравшись с духом, заговорил, запинаясь:
— Ваше Величество… мы не против вас… Мы за капитана Арсеньева! Его посадили за то, что он за нас заступился! Чиновники из Питера хотят развалить стражу, посадить своих! А мы… мы землю получили, мы служим честно! Мы не бандиты! А нас как бандитов…
— Я знаю про капитана Арсеньева, — перебил Николай. — Он уже на свободе. И те трое, кого он защищал, тоже. Чиновник, отдавший приказ о их аресте, отстранён от должности.
Мятежники остолбенели.
— Но… но почему же тогда…
— Потому что система, которую я создал, дала сбой, — честно сказал Николай. — Я создал стражу, чтобы защищать новый порядок. А она стала защищать саму себя от моей же бюрократии. Это моя ошибка. И я её исправляю. Вы поступили как мятежники. Но ваша вина — и моя вина тоже. Поэтому приговор будет таким: вы все уволены из стражи. Но ваши земельные наделы остаются при вас. Вы возвращаетесь домой. И будете работать на земле. А охранять порядок будут другие. Более дисциплинированные. Понятно?
Это была не милость. Это был суровый, но справедливый расчёт. Он лишал их оружия и власти, но оставлял главное — землю, ради которой они и бунтовали. Он показывал, что сила — у него, но и справедливость — тоже.
Унтер смотрел на царя, и в его глазах что-то сломалось. Гнев, вызов, обида — всё растаяло, сменившись странным чувством… стыда и уважения.
— Ваше Величество… мы… мы просим прощения.
— Прощения просите у закона, который нарушили. А у меня… просто помогите. Расскажите там, в деревне, что царь своё слово держит. Что земля — ваша. Но что порядок — это не игрушка. Ступайте.
Когда они ушли, Николай остался один в огромной, пустой комнате. Его трясло. Он только что предотвратил кровопролитие, но ценой признания собственной слабости и ошибки. Он не знал, правильно ли поступил. Но он чувствовал, что иного пути у него не было. Завтра предстояло главное испытание — речь перед Дворянским собранием. И он должен был найти слова, которые дошли бы не только до разума, но и до сердец. Слова, которые, возможно, стали бы его последними словами как государя. Или первыми словами нового, не железного, а какого-то иного царя, которого он сам ещё не знал.