Миловидной и худенькой Эмили едва исполнилось семнадцать лет. Она прислуживала в доме Олсинов, а теперь здесь, у Грантов, выполняла самую грязную и тяжёлую работу в обмен на кров и скудное пропитание, на возможность не ночевать под открытым небом и не умирать с голоду. Но, несмотря на юный возраст и тяжёлые условия жизни, благодаря прямой осанке и стройной фигурке, точёной, как статуэтка, она казалась гораздо выше и взрослее, чем была на самом деле. Свои длинные, густые каштановые волосы, отливающие золотом на солнце, она в тот день, как обычно, тщательно заплела в две тугие, аккуратные косы и уложила высокой короной вокруг головы, словно возводя над собой защитный барьер, придавая своему простому облику нотку благородства. Возможно, это был ее способ сохранить достоинство в этом грязном и грубом мире, способ напомнить себе, что она — не просто инструмент, не просто прислуга, а личность. Хотя на Эмили было старое выцветшее зелёное платье, перешитое, наверное, не один раз и явно не по фигуре, мешковатое и лишённое всякой привлекательности, она выглядела в нём на удивление элегантно и грациозно — даже с тяжёлым ведром помоев в руках, контрастировавшим с её изящным видом. Она казалась хрупким, нежным цветком, отчаянно пробившимся сквозь суровую каменистую землю и чудом сохранившим свою красоту вопреки всем обстоятельствам. И этот цветок, казалось, привлёк внимание грубого и сильного Нейта Гранта, словно он неожиданно обнаружил его посреди выжженного поля, поражённый его нежностью и несоответствием окружающей действительности.
Эмили, обхватив ведро с помоями обеими руками, спотыкаясь о неровности двора, чувствовала на себе пристальный взгляд. Он не исчез, когда она вышла из кухни. Она чувствовала его, прожигающий спину, словно к ней приклеилась тень Нейта. Она попыталась дышать ровно, отгоняя от себя мысли о том, что он прямо сейчас стоит и смотрит ей вслед из окна, оценивая её фигуру, как кусок мяса на рынке.
Путь к свинарнику казался бесконечно долгим. Каждый шаг давался с трудом не только из-за тяжести ведра, но и из-за тяжести этого взгляда, словно он придавливал её к земле. Она представляла себе Нейта. Высокого, широкоплечего, с загорелым лицом, обветренным от постоянной работы на земле. Его руки, сильные и мозолистые, могли быть как ласковыми, так и грубыми. И именно эта потенциальная грубость пугала Эмили больше всего.
Добравшись до свинарника, она с силой выплеснула содержимое ведра в грязную жижу, от которой поднялось облако мух. Хрюканье свиней, до этого заглушённое её внутренним смятением, теперь оглушительно резало слух. Она отбросила ведро и прислонилась спиной к деревянной стене свинарника, тяжело дыша. Вонь, которая обычно вызывала у неё лишь мимолетное отвращение, теперь казалась спасением. Лучше вонь, чем взгляд Нейта.
Она закрыла глаза и попыталась успокоить бешено колотящееся сердце. Чего он от неё хочет? Почему он смотрит на неё так, будто видит впервые? Она всегда была невидимкой, бессловесной тенью в доме. Но в последние недели всё изменилось. Она чувствовала перемену в его отношении, в остроте его взгляда.
20
Она вспомнила, как на прошлой неделе, когда она стирала белье на реке, он подошел к ней под предлогом починки ограды. Он стоял слишком близко, его тень накрыла ее, и она чувствовала тепло его тела, несмотря на прохладный ветер. Тогда она испытала тот же страх, то же липкое чувство тревоги, что и сейчас. Она быстро закончила стирку и убежала, не сказав ни слова.
Эмили открыла глаза и посмотрела на свои руки, красные и загрубевшие от работы. Это были руки служанки, руки крестьянки. Чем она могла привлечь внимание Нейта? Она не была красивой, не была образованной, у неё не было ничего, кроме тела, которое работало на Грантов от зари до зари.
Страх усилился. Она поняла, что именно в этом и заключалась ее привлекательность для Нейта: в ее беззащитности, в ее уязвимости. Она была легкой добычей, и это делало ее желанной. И это открытие заставило ее похолодеть, как будто на нее вылили ведро ледяной воды.
В ее глазах вспыхнула решимость. Она не позволит ему. Она не станет жертвой. Она найдет способ защитить себя, даже если это будет означать побег из дома Грантов, даже если это будет означать ночевку под открытым небом. Она лучше умрет с голоду, чем станет игрушкой в руках Нейта. Она была хрупким цветком, да, но у этого цветка были шипы. И она их покажет.
Вне всяких сомнений, джентльмен, только что подъехавший к пансиону «Забвение» и приказавший конюху поставить его великолепную гнедую кобылу в конюшню, расположенную в неприятной близости от зловонного свинарника, сразу же обратил внимание на изящную девушку в поношенном, но всё ещё сохраняющем остатки былой элегантности зелёном платье. Её движения были скованы тяжёлой работой, но в них всё ещё угадывалась грация, присущая благородному происхождению. Его взгляд задержался на ее хрупкой фигуре, контрастирующей с грубой обстановкой пансиона. Выйдя из конюшни, стряхнув с рукавов невидимую пыль и бросив беглый взгляд на нависшие серые тучи, словно оценивая предстоящую непогоду, он остановился и стал наблюдать за ней, прислонившись к шершавой стене амбара. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах читался неподдельный интерес, смешанный с грустью.
Эмили, с трудом удерживая тяжесть наполненного помоями ведра, словно штангист, готовящийся к решающему подъёму, замерла, собираясь с силами. Она чувствовала, как от напряжения дрожат ноги, как болит спина, привыкшая к непосильному труду. После нескольких попыток она наконец с глухим стоном подняла ведро и с грохотом, эхом разнёсшимся по двору, поставила его на высокую покосившуюся ограду свинарника. Свиньи, собравшиеся у разбитого деревянного корыта, почуяв долгожданную трапезу, с громким хрюканьем, поросячьим визгом и радостным чавканьем, разбрызгивая во все стороны жидкую грязь, бросились к ограде, словно голодная армия, штурмующая крепость.
Если бы не крепкие, хоть и рассохшиеся жерди, они бы непременно растоптали хрупкую девушку, превратив ее в еще одну жертву своего ненасытного аппетита. Сделав последнее усилие, чувствуя, как от напряжения горят мышцы рук, Эмили наклонила ведро и вылила его содержимое в переполненное корыто. Когда свиньи бросились за самыми лакомыми кусочками, отталкивая друг друга и довольно похрюкивая, началось настоящее светопреставление, мерзкое и отвратительное, но, к сожалению, необходимое для выживания в этом богом забытом месте. Она отвернулась, стараясь не смотреть на эту картину, но отвратительный запах преследовал её, въедаясь в одежду и волосы.
Дождь, моросивший с самого утра, почти прекратился, оставив после себя лишь тяжёлые капли, срывающиеся с крыши и листьев деревьев, словно последние слёзы уходящего дня. Эмили, промокшая до нитки и дрожащая от холода, вылила последние остатки помоев и, чувствуя, как липкая грязь прилипает к её стоптанным башмакам, поспешила к дому, надеясь согреться у тусклого огня в очаге и выпить горячего чая. Только у самого крыльца, когда она уже собиралась нырнуть под спасительный навес, она заметила высокого джентльмена, стоявшего неподалёку от конюшни, и словно окаменела. Её сердце бешено заколотилось, предчувствуя перемены, а возможно, и избавление от этой грязной, беспросветной жизни.
Эмили с первого взгляда поняла, что перед ней джентльмен. Его манеры, осанка и тщательно подобранные детали одежды красноречиво свидетельствовали о благородном происхождении и несомненном богатстве. Дорогие желтовато-коричневые перчатки для верховой езды, сшитые на заказ у лучшего мастера, свидетельствовали о его привычке к роскоши и тщательном уходе за собой, а прекрасно скроенный костюм из добротной шерсти, идеально сидевший на его стройной фигуре, говорил о его вкусе и положении в обществе. Из-под широких полей шляпы с низкой тульей, защищавшей его от капель дождя, «выглядывало» улыбающееся красивое лицо с чисто выбритыми щеками и аккуратно подстриженными усами, густо усыпанными серебристыми точками седины, придавая ему вид мудрого и опытного человека. Эмили решила, что незнакомцу за сорок, примерно столько же, сколько было ее отцу, которого она едва помнила. Светлые глаза, несмотря на окружающую грязь и нищету, казалось, излучали доброту и тепло. «Наверняка у него здесь какое-то дело, – подумала она, и ее сердце тревожно забилось. – Такой важный джентльмен никогда бы не заехал в обычный пансион только для того, чтобы укрыться от дождя». Неужели он... В голове промелькнули обрывки детских воспоминаний, рассказы матери о дальних родственниках, о наследстве, которое ей никогда не достанется. Мысли скакали, как необъезженные кони, от надежды к страху, от мечты к реальности, жестокой и неприглядной. Она не знала, чего ожидать, но чувствовала, что ее жизнь вот-вот перевернется.