— Ради всего святого! — проревел Эрнесто, его голос дрожал от ненависти. В его словах звучала неприкрытая злоба и презрение. — Мне надоело участвовать в этом фарсе и смотреть, как она водит тебя за нос, точно ручного быка! Отвечай прямо: ты обещал отдать её ребёнку «Солнечные поля»? Ты хоть понимаешь, какую опасность она представляет для нашей семьи?
Роман в испуге, словно загнанный в угол зверь, смотрел то на лукавую жену, то на разъярённого сына, словно пытаясь понять, кто из них представляет большую угрозу. Его лицо выражало полную растерянность и слабость. Он чувствовал себя пешкой в чужой игре и не знал, как из неё выбраться. Морщины на его лбу стали глубже, а в глазах появилось выражение обречённости.
44
— Я... я никогда ничего не обещал... конкретно, — пробормотал он наконец, запинаясь и избегая прямого взгляда Эрнесто. Его голос звучал тихо и неуверенно. — Наверное, я мог сказать что-то в этом духе... как будто надеясь... может, когда-нибудь в будущем... в общем, что мои дети будут жить в мире и согласии. — Роман виновато посмотрел на супругу, ища у неё поддержки, но в её глазах он увидел лишь холодный расчёт. Ни капли сочувствия, ни тени понимания, только ледяная отстранённость. — Но, моя дорогая, как ты могла истолковать мои слова подобным образом?.. Я всегда хотел, чтобы «Солнечные поля» перешли к Эрнесто, потому что они принадлежат многим поколениям Эспинозов. Это наша земля, наша история, наша кровь!
Голубые глаза Антониеты, до этого момента блестевшие хищным огнём, тут же наполнились слезами, крупными, показными, как хорошо отрепетированные капли росы. Она точно знала, когда и как нужно плакать, чтобы добиться желаемого. Её лицо приняло страдальческое выражение, словно она была невинной жертвой, а не коварной интриганкой.
— Я всё понимаю, — печально вздохнула она, с укором глядя на мужа, словно он совершил немыслимое предательство. Её голос звучал мягко и жалобно, но в каждой интонации сквозила скрытая угроза. — Конечно, желания Эрнесто для тебя закон. Тебе, конечно, всё равно, что у моего ребёнка не будет никаких прав. Тебе, конечно, плевать, что в моём деликатном положении приходится терпеть такие оскорбления и угрозы. Она говорила тихо, но каждое её слово было наполнено ядом, предназначенным для того, чтобы вонзиться в сердце Романа.
Роман Агилар не знал, что на это ответить. Он чувствовал, как его затягивает в трясину лжи и манипуляций, и не видел выхода. Он бросил на сына взгляд, полный отчаяния и мольбы, прося о помощи, но в глазах Эрнесто он видел лишь ледяную решимость. Потом он посмотрел на жену, надеясь увидеть хоть каплю сочувствия, но встретил лишь оскорблённое самолюбие. Он оказался между молотом и наковальней, раздавленный желанием угодить всем и страхом потерять всё.
— Антониета, дорогая моя, пожалуйста, не расстраивайся, — взмолился он, его голос звучал жалко и неуверенно. Он чувствовал себя совершенно беспомощным перед её слезами и упрёками. — Ты же знаешь, что тебе сейчас нельзя волноваться. Врач строго-настрого запретил…
Из груди Антониеты Агилар вырвались сдавленные рыдания, сотрясавшие её хрупкое тело. Казалось, что её сердце разбивается на миллионы осколков. Она умело изображала страдание, зная, как это действует на Романа.
— Если для тебя это так важно, милая, — поспешно проговорил Роман, чувствуя, как слабеет под напором её слёз, — то мы обсудим этот вопрос позже и обязательно найдём какое-нибудь решение. Я уверен, что мы сможем найти решение, которое устроит всех. Я сделаю всё, что в моих силах, поверь мне!
Антониета, словно внезапно простив мужа, встала, быстро обошла стол и обняла Романа за шею, прижавшись к нему всем телом. В её объятиях чувствовалась змеиная мягкость и коварство.
— О, дорогой, я знала, что ты мне не откажешь! — Она нежно поцеловала супруга в щёку, оставляя на ней след от помады, словно метку. — Какая же я плохая жена, дорогой! Ты ведь едва стоишь на ногах от усталости после долгого путешествия, а я докучаю тебе своими жалобами. Оставайся здесь и поговори обо всём с Эрнесто, а я пойду распоряжусь, чтобы тебе приготовили горячую ванну. Тебе нужно отдохнуть.
Прежде чем Роман успел ответить, повеселевшая Антониета, словно бабочка, выпорхнула из комнаты, оставив после себя лишь лёгкий шлейф дорогих духов и ощущение обмана. После её ухода снова воцарилось тягостное молчание, ещё более гнетущее, чем прежде. Её манипуляции оставили после себя горький привкус и предчувствие беды. Первым заговорил Эрнесто, его голос был полон презрения.
— Нам не о чем говорить, — процедил он сквозь зубы, и каждое его слово было как удар хлыста. В его взгляде читались ненависть и разочарование. — Ты можешь оставить ей и её ребёнку всё, что у тебя есть, — деньги, рабов, «Кипарисовые воды»... всё, кроме «Солнечных полей». — Он замолчал, пытаясь взять себя в руки, подавить клокочущую в нём ярость. Потом, немного успокоившись, он с угрозой в голосе продолжил: «Солнечные поля — это земля Эспинозы, и, как ты прекрасно знаешь, она находится в самом центре моего ранчо. Я не потерплю, чтобы она или её отпрыск претендовали хотя бы на дюйм этой земли. Вся моя жизнь связана с этим местом, понимаешь?»
Золотисто-карие глаза Агилара-младшего сверкнули, как у дикого хищника. Эрнесто наклонился к отцу, сокращая расстояние между ними до опасного минимума, и прорычал: — Если понадобится, я не остановлюсь и перед убийством! И ты не сможешь меня остановить. Помни об этом. Его слова повисли в воздухе, словно приговор. Он был готов на всё, чтобы защитить то, что считал своим по праву рождения. В библиотеке снова воцарилась тишина, но теперь она была наполнена не только напряжением, но и страхом.
45
Эрнесто, ослеплённый яростью, проигнорировал приглушённые, но отчаянные увещевания отца. Словно стрела, выпущенная из лука, он вылетел из библиотеки, с силой захлопнув за собой дверь, оглушительный звук которой эхом разнёсся по тишине поместья. Агилар, казалось, окаменел. Он долго сидел неподвижно, уставившись в одну точку, словно пытаясь переварить бурю, которая только что пронеслась по комнате. В его голове вихрем проносились вопросы о причинах вспышки гнева сына, о будущем их семьи, о том, как сохранить хрупкий мир в «Кипарисовых водах». Наконец он медленно повернулся к Эмили, и в его взгляде читались усталость и глубокая, разъедающая вина. Он чувствовал личную ответственность за этот неприятный инцидент, за то, что Эмили стала невольной свидетельницей их семейной драмы в первый же день своего пребывания здесь. С тихим, измученным вздохом, полным смирения и некоего фатализма, он произнес:
— Добро пожаловать в «Кипарисовые воды», моя дорогая. Тебе только что посчастливилось увидеть нас, обитателей этого дома, во всей нашей не самой привлекательной красе. Надеюсь, эта ужасная сцена не вызвала у тебя отвращения к твоему новому дому? Мне бы очень не хотелось, чтобы твоё первое впечатление было столь... обескураживающим.
Эмили, ошеломлённая увиденным, с трудом подбирала слова, которые не обидели бы хозяина, но в то же время выразили бы её смятение. Она почувствовала, как её сердце сжалось от жалости к Агилару, на чьих плечах, казалось, лежал груз всего мира.
— Они... они очень, очень вспыльчивые, правда? — робко пробормотала она, пытаясь разрядить напряженную атмосферу. Ее голос дрожал от волнения, и она нервно теребила край своего платья.
Роман, интуитивно чувствуя ее дискомфорт, постарался смягчить ситуацию и скрыть собственное беспокойство. Он тепло рассмеялся, хотя в его смехе чувствовалась натянутость и какая-то грусть.
— По-моему, правда, — с лёгкой иронией в голосе подтвердил он, стараясь придать случившемуся оттенок незначительности. — Но довольно об этом. Сейчас я лучше провожу тебя в комнату, в которой тебе предстоит жить с сегодняшнего дня. Думаю, Хорхе уже её подготовил. Посмотрим, понравится ли она тебе. Я надеюсь, что в ней ты почувствуешь себя комфортно и уютно. Мне бы хотелось, чтобы ты чувствовала себя здесь как дома, несмотря на... некоторые обстоятельства.