Хоттабыч сместился в сторону, заслонившись одним противником от другого. Увернулся от прямого тычка ножом, и мощным ударом перископической дубинки переломал сектанту предплечье. Потворно вильнув, солдат ушел от прогудевшей в воздухе трубы, снова поставив догматов в невыгодную позицию. Следующий удар опять пришелся по уже раненному сектанту, на этот раз раздробив коленную чашечку. А стоило только противнику просесть на пол, как он тут же схлопотал удар по голове.
Это не прошло безнаказанно, и сам Хоттабыч пропустил мощную подачу в бок. Я подозревал, что без перелома пары ребер там не обошлось. Но, выругавшись, офицер обрушил на второго догмата такой град ударов, что у того не осталось и шанса. Последними взмахами бородач метил исключительно на голову, явно намереваясь отправить сектанта на тот свет. Вот только в этот момент каким–то чудом поднялся первый догмат. Сектант все также сжимал нож и твердо стоял на своих двоих, хотя простой человек едва ли так бы смог из–за адской боли. Я видел гада, а вот офицер — нет.
— Хоттабыч, сзади! — крикнул я, одновременно прицеливаясь.
До цели было всего–то десять шагов. Не знаю, кто больше виноват: мой мандраж, из–за которого арбалет предательски плясал в руках, или же догмат, на удивление резво рванувший с места, но факт в том, что я промахнулся. Арбалетный болт чиркнул спину сектанта по касательной, не причинив ощутимого вреда. А вот сектант причинил. Офицер успел обернуться, но заблокировать нож не смог. Клинок вошел ему под ребра, выбив весь дух.
Но бородач видал в жизни всякое дерьмо, поэтому покрепче сжал руку противника, а сам врезал рукояткой дубинки сектанту в глаз. Брызнула кровь, затем хрустнул разбитый нос, и мощный удар в висок довершил работу. Но, даже умирая, эта сектантская падла умудрилась провернуть клинок. Хоттабыч взвыл, отпрянул, выдернув клинок, и тут же опрокинулся на спину.
Я подскочил к нему, помог зажать рану. А что толку? Будь у меня хоть целый склад медпрепаратов, я едва ли бы смог ему помочь. Солдат умирал, причем стремительно. Сквозь мои крепко сжатые пальцы сочилось слишком много крови. Наверняка были повреждены внутренние органы.
Спустя какие–то считанные секунды, я сидел над уже почившим офицером. Кем он мне был? Никем. Случайным встречным, потенциальным проводником в Узел. Так чего же мне тогда так хреново?
А еще, всего минуту назад, я сам отнял человеческую жизнь. Глянув на свои ладони, полностью залитые до сих пор горячей, очень темной кровью Хоттабыча, я поднялся на ватных ногах, сделал пару шагов в сторону, и согнулся в пустых рвотных спазмах.
Так бы тупо и стоял, даже когда отпустило, если бы догмат с разбитой челюстью не начал что–то хрипеть. Он заляпывал пол кровью и ползал на четвереньках, пытаясь подняться. Накатившая волна обжигающей злобы подтолкнула меня к нему с единственным желанием: подхватить шипованную дубину и забить мразоту до смерти. Но в последний момент в груди что–то кольнуло, и я просто впечатал его сапогом по окровавленной морде, лишив чувств.
В тоннеле вновь воцарилась тишина. Подойдя к валяющемуся рядом Брасу, убедился, что хоть этот живой. Не совсем здоровый, но окровавленная шишка на голове выглядела не так уж плохо, как казалось на расстоянии. Да и дышит, вроде, нормально. Хотя слыхал я чем травмы головы могут обернуться. Будем надеяться, что солдат отделается легким сотрясением.
— Ну и что мне с тобой теперь делать? — задал я риторический вопрос.
Валявшийся на камнях Брас не ответил. Жаль. Значит топать обратно на своих двоих он не сможет. Подобрав выпущенный мимо болт, поместил его в патронташ под арбалетом, а затем забрал у офицера дубинку и запихнулкарман. Следовало переместиться, на случай если кто–то из догматов придет в себя, или же если на шум явится кто–то похуже.
Глянув на Хоттабыча и с горечью вздохнув, я ухватил Браса за руки и потащил по тоннелю обратно. Весу в солдате было поменьше, чем в почившем Сергеиче, но и каменное крошево на земле — это тебе не гладкий лабораторный пол. Ой прибавится у бойца царапин да синяков на спине и заднице, ой прибавится. Но, думаю, он со мной согласится, что лучше так, чем сидеть среди трупов в ожидании неприятностей.
— Что–то меня совсем не радует эта тенденция, — обратился я к своей напарнице. — То я в одной подземке, то в другой, но, так или иначе, постоянно оказываюсь среди мертвых тел.
— Ты волнуешься о себе, или об окружающих тебя людях?
— Всего понемногу, Ева.
Преодолев узкие тоннели и небольшую часть центральной улицы, я остановился сделать передышку. В животе урчало, и очень, очень хотелось пить. Отвратительный паек, которым нам приносили, уже не казался таким мерзким, потому что желудок грозился просверлить дырку мне в пузе, если я не закину в него чего–нибудь пожевать.