Поднимаю сапоги на уровень их глаз. Те же твердокаменные физиономии. А вот запах эмоций изменился. Тот, что справа, хотел бы примерить, в центре – настороженно ждет дальнейших действий. У левого бурный профессиональный интерес. Может он сапожник? Сую сапоги, к неудовольствию крайних, в руки среднему. Тот хочет вернуть обратно. Убираю руку. Тогда он демонстративно ставит сапоги на землю передо мной. Крайние пахнут уважением к отказавшемуся. Может, надо было дать сапожнику или другому, внося диссонанс в их спевшееся трио? Или авторитет среднего так велик, что не помогло бы? В любом случае теперь надо именно с этим авторитетом работать.
Показываю на Тимку и говорю «Есть-пить» по-местному. Не понимают. Жуткий язык! Поворачиваюсь к попутчице. Опять «Есть-пить». Эта мое произношение уже научилась понимать, повторяет следом за мной… Издевательство, ведь я то же самое сказала, но вот ее понимают. Ладно, главное понимают. Опять показываю на курлычущего Тимку, опять «есть-пить» и ногой подвигаю сапоги к авторитету. Вот теперь мне четко видно, что товарищ разобрался в условиях моего предложения. Скривил губы, сложил руки на груди, и, подвинув сапоги обратно, сказал что-то, вызвавшее словесное возмущение Йискырзу и эмоциональное одобрение у его компаньонов. Вот только со мной номер не пройдет! Я же чувствую твою неуверенность. Человек-то ты неплохой, просто марку держишь. Надо просто как-то пробить показную черствость, добудить доброту и милосердие. А если показать, как он жесток?
Хватаю его за рукав и со словами – «Нет есть-пить» наношу… имитирую удар его рукой по Тимкиной голове. Мужик пытается высвободиться, но я крепко вцепилась. И снова «Нет есть-пить», и дергаю, пытаясь показать удар. Испуганный малец заплакал, мамаша рвется к сыночку, авторитет, резким рывком все же высвободившийся одежду из моего захвата, в раздражении и растерянности, сапожник вылупился, словно перед ним разыгрывается спектакль, правый лихорадочно ищет способы разрешения ситуации. От твердокаменности ни у кого и следа не осталось. И кажется, это хорошо. Теперь сущая «мелочь»: повернуть весь их эмоциональный бедлам в нужную мне сторону. Без слов. Жестами.
«Great. Просто great», – стучит в мозгу Валеркина присказка. Всего-то и надо пару слов сказать, чтоб прислушались к сердцу, что просим малость… Хм…
Хватаюсь за мочку правого уха, затем кладу руку на сердце. В мужском трио сильнейшее смятение, а я, сводя вместе большой и указательный пальцы, показываю крошечку-малость и провожу этой крошечкой линию от своего сердца к Тимке.
Молчание.
Опять берусь за ухо. Мол, прислушайтесь к сердцу… И тут осознаю, что именно на правом ухе у суровых товарищей висят серьги… Вот и гадай теперь, как они восприняли мое выступление. Стоим теперь глазеем друг на друга.
Первым отмирает сапожник. От его слов двое других испытывают явное облегчение, хотя авторитет не хочет этого показывать и как бы задумчиво говорит ответ. Теперь уже подключается правый… знать бы еще, о чем речь. Единственный ориентир девчушкины эмоции. Вроде бы они положительные, если, конечно, отбросить весь негатив, связанный с уязвленным самомнением. Вот не раздувала бы она его излишне, тогда б и легче жилось, причем не только ей. Однако мне актерских способностей не хватит для объяснения-вразумления. Да и не будет красотка меня слушать. Это же она занимается приобщением дикарки к цивилизации, а не наоборот. К тому же у нее еще не развеялся всплеск самовосхищения после утреннего «куриного» приключения. Ее даже отсутствие моих восторгов не смутило. Хотя надо признать, меня сильно шокировало, как тонко-хрупкие девичьи ручки могут ловко обращаться с огромным тяжелым револьвером. У меня наверно глаза как блюдца были, когда в ожидании супчика, девица нежными изящными пальчиками ловко разобрала, прочистила и собрала оружие. Ее неожиданным умениям действительно можно было бы восхищенно поаплодировать, если б не одно существенное «но» – запах ее эмоций. Она ведь, услышав шум, бросилась защищать не попутчицу и уж тем более не подругу, а свою собственность. То, что эта «собственность» возиться с ней в основном из жалости, до нее не доходит и, возможно, не дойдет никогда. Причем жалость не столько к ней, сколько к ее сынишке…
Серьгоносцы, закончив обсуждение, разделились: бородачи бодрым шагом двинулись к деревне, сапожник остался с нами.
Я пристально смотрела в спины уходившим, пытаясь понять, что нам светит. Вроде у околицы ушедших встретили люди и, возможно, именно сейчас и происходит выяснения вопроса обломиться нам кусочек везения или нет. Кажется, в рядах встречавших затесался знакомый дедок. Впрочем, это ни о чем не говорит, понять бы настрой ушедших. Хотя… я перевела взгляд на сапожника, кое-что выяснит можно.