Я завидовала. Причем сильно. Хотелось воскликнуть: «Я следующая!», и получить свою порцию забот-ухаживаний. А может во мне срезонировали отеческие эмоции, идущие от мужика. Вот не помню, чтоб отец или мать с таким душевным теплом что-то делали для меня. Бабушка и дедушка давали такую заботу в избытке, а вот родители… Хотя… Я прислушалась к своим желаниям… Нет, совсем не родительской заботы мне хотелось. Мужской, но точно не родительской.
Закончив тем временем «работу» с девчухой, мужик, подхватив котелок, направился к речке. Йискырзу немного пришедшая в себя удивленно смотрела ему в след. И я, наконец-то оторвавшись от пустопорожних дум, решила привлечь ее кормлению оголодавшего пацана.
Глава XXVII
Глядя на остававшегося с нами на ночь сапожника, я невольно перекраивала Салтыкова-Щедрина, составляя сказочку «Как один мужик двух дур накормил». Принимать его заботу было в некоторой степени стыдно, но приятно. А у него, прямо как у Вика, все дела в руках спорились. И костерок разложить, и обувь в порядок привести, и постели из травы свить, и Тимку укачать-уложить, и кашу, кстати, вкусную, сварить, и ложки нормальные выстрогать… Правда, ложка номер три, ввиду отсутствия материала, несколько запаздывала к ужину. Однако терпежу ее дожидаться не было ну просто никакого. Пришлось мне снова браться за палочки. Запах удивления и восхищения идущий от сапожника стал приятной приправой к каше. Он откровенно пялился на меня, забывая доносить свою ложку до рта, возводя мой ужин в ранг циркового выступления. Его глаза не пропускали ни одного взмаха палочками, отслеживая их путешествие от котла, до рта. Против обыкновения, его внимание не вставало комом в горле, убивая аппетит, а скорей забавляло, заставляя думать о себе как об артистке, расплачивающейся своим умением за заботу о нас.
Хотя «нас» сказано громко, потому что в основном он опекал Йискырзу. Они прямо-таки нашли друг друга: он щедро дарил заботу, она благородно ее принимала. Наблюдая за ними сквозь сполохи огня, мне порой хотелось крикнуть глупой девчонке, чтоб не сильно задирала нос, поскольку ее просто жалеют, а не воздают должное ее красоте, титулу или родословной. Она ведь даже не была причиной, из-за которой мужик задержался. Он ведь как профи, не смог пройти равнодушно мимо «гибнущей» работы коллеги. Пожалел мокрую обувь, а уж потом его внимание «сползло» на их хозяйку…
«Ты ревнуешь или просто завидуешь?»
Я вздрогнула, но быстро разобралась, в чем дело:
«Валерка! Зараза такая! Обещал же сам не лезть ко мне».
«Кроме ситуаций требующих моего вмешательства».
«И кто сказал, что они требуются?»
«Ты. Я ж предупреждал, что как бы слышу, что ты говоришь. Вот и спрашиваю, ревнуешь или…»
«Я молчала и полслова не сказала»
«Значит, думала слишком громко. Поэтому я и переспрашиваю…»
«Ни то, ни другое», – я резко оборвала его помыслы.
«Тогда давай сама пойми, чего дергаешься!» – обиженно ответил Валерка и отключился.
Паладин по отношению ко мне проявлял недовольство редко, но метко. И обиделся в принципе за дело. Да только иногда лучший друг не панацея. Вот абсолютно не хотелось ни признаваться в подло-гаденьких чувствах, ни вести о них разговоры. Ведь я и так знаю, что он может сказать. Да только мне от слов легче не станет. Пусть уж зависть погрызет косточку моей души. А мудрое утро ее как-нибудь утихомирит. Только действительно не стоит слишком сильно примеривать происходящее на себя. Вот предложи мне этот сапожник свою заботу, как бы я себя вела? Как Йискырзу? Очень сомневаюсь. Слишком далека я от ее восприятия окружения. Так что сидим и смотрим мелодраму.