Как говорила бабушка: «Одевать украшения на необработанную руку – себя не уважать», – и, глядя на свои пальцы, я была с ней как никогда согласна. Однако у меня не хватило духу расстаться с кольцом. Глаза отыскали веревочку, лежавшую на груди старика вместе с остатком ювелирной коллекции. Одеть ее себе на шею? Меня аж передернуло от брезгливости. С другой стороны не все части тела такие чувствительные… И кольцо на веревочке украсило мое левое запястье.
Правую же руку солидно утяжелил другой трофей – револьвер. Пожалуй, мне не помешала бы какая-нибудь портупея для ношения этого железного монстра. Я еще раз оглядела лежащее у ног тело, пытаясь понять, где и как он таскал свое оружие, и тут внезапно в голове вдруг взорвалось осознание происходящего.
Я мародерствую.
Я только что искалечила и до смерти напугала человека, и теперь со спокойной совестью занимаюсь мародерством.
По всему телу прошла дрожь и я, сильно покачнувшись, едва не упала на пятую точку. Мелькнула отстраненно циничная мысль, мол, похоже, за «спокойную совесть» переживать не стоит, но она была такой же радостной, как пир во время чумы. В душу, словно помоями плеснуло, перехватило дыхание, и слезы отыскали свой путь к глазам. Нет, это не было сожаление-раскаянье по убиенному. Душу защемила та легкость, с которой мое естество отреагировало на очередное убийство. Еще сегодня, всего полдня назад, меня буквально выворачивало после смертельной схватки с врагом, а сейчас спокойно готова «пройтись» по карманам свеженького труппа.
Что во мне изменилось? Усталость? Пресыщенность приключением? Кувшинчик дрянного вина?..
Ой!..
Слезы как-то мгновенно просохли, убрав ком в горле. Прошедшая по мозгам искра в купе с воспоминанием о выслеживании кучки листьев, подсказали, что опустошение красного кувшинчика совершенно не стоит сбрасывать со счетов.
В принципе до Валеркиных поминок у меня с алкоголем складывались довольно уважительные отношения. Я его не чуралась, но пила понемногу и, как правило, не крепкое. А он со своей стороны слегка раскрепощал, но границы не сносил и позволял остаться может и не совсем в трезвом уме, но уж в твердой памяти точно. А тут и агрессия бешенная… Оправданная, но бешенная. И с памятью не чисто… И… кажется, я упускаю какую-то деталь… воспоминания о схватке, раскручиваясь в обратном порядке, словно кадры кино замелькали перед глазами…
Вот оно!
Голос. Я точно слышала чей-то голос. Знакомый голос. Голос того, кого знала очень близко. Кому доверяла, возможно, сильнее, чем себе самой. Голос человека, которого больше нет. Валеркин голос.
Конец. Шиза пришла.
Мозг вздрогнул и заплакал. Потом вздрогнул еще раз и осознал, что плачет не он.
Ребенок!
Я метнулась к лежащему посреди травы на грязной рваной тряпке полуголому карапузу, громко выражающему свое искреннее возмущение происходящим. Или непроисходящим.
В некой растерянности я оглянулась в поисках его мамаши… и обнаружила ее неподвижной, придавленной тушей бандита.
От испуга, что в горячке боя малыш остался сиротой, меня бросило в холодный пот. Отбросив ненужный пистолет, я попыталась скинуть с девушки труп. Однако тот был так тяжел, что у меня элементарно не хватило сил. Наступившая растерянность, поносившись по мозгозакоулкам, наткнулась на «обратный» вариант: выдернуть жертву из-под груза.
Сначала смена подхода принесла мне радость, так как, подхватив безвольное тело под руки, я почувствовала, что она все-таки жива. А вот потом, спустя несколько дерганий туда-сюда, выяснилось, что ее пальцы вцепилась мертвой хваткой в одежду бандита.