Большего я уже не слышал, ведь мир окончательно погас, и я провалился куда-то внутрь этой наступившей темноты. А тело моё, к немому шоку лежащей на полу Борятинской, жизнь которой Кощей, всё-таки, успел спасти, медленно рассыпалось серым невесомым мёртвым пеплом. На ковёр мягко упала тускло блеснувшая в свете ночника иголка, на которую уже никто не обратил внимания, ведь Борятинская осталась наедине с Милютиной. Стрелявшей в неё только что Милютиной. С Милютиной, держащей в руке стилет, которым она только что убила считавшегося Бессмертным и, без всякого сомнения, сильнейшим на всей планете Одарённого Седьмой Ступени, освоившего Дар Всех Направлений.
С Милютиной, по лёгкому движению свободной руки которой, на входной двери в покои Императора закрылись и защёлкнулись сразу все смонтированные на ней замки и запоры. С очень-очень многообещающе улыбавшейся Милютиной…
Глава 27
Почему Кощей не защитился от последнего «предательского» удара Милютиной? Ведь, пусть, не полноценный боевик он, а больше исследователь, но сотни лет опыта у него имелись, в том числе, и боевого. Да и Седьмую Ступень никогда не присваивали просто так, ни сейчас, ни, тем более, раньше, в куда более неспокойные годы. Почему не увернулся?
То, что он занят был, отвлечён на исцеление Борятинской — да, без сомнения, повлияло. То, что он Милютину в серьёз совершенно не воспринимал — тоже да. То, что истощён и ослаблен был сначала ментальной борьбой со мной, а после — постельной уже с этой самой Борятинской, а после бурного и долгого секса реакция становится замедленной даже у самого-самого супер-мачо — тоже факт.
Но этого всего, всё равно мало. Совершенно недостаточно, чтобы преодолеть ту пропасть в боевой силе, что их разделяла, и позволить Алине реализовать настолько точный и чистый удар.
Так, почему же?
Ответ прост: он не мог. Я не позволил. Оценив состояние и решимость Алины ещё по лихорадочному блеску её глаз, когда она стояла в центре комнаты в свободной чёрной юбке, целомудренно прикрывавшей её красивые стройные ноги чуть ниже, чем до колен — те самые места, где она носила ножны со своими Артефактными Стилетами, я постарался быть наготове и не упустить момента, чтобы вмешаться со всей своей вновь обретённой мощью и уверенностью в себе.
И не упустил.
Ментальный Дар позволяет «видеть» происходящее, даже с той стороны, куда глаза не смотрят. Этот навык трудно развивать и контролировать, но, когда у тебя есть очень много времени, в течении которого ты существуешь, практически, как «чистый разум», имея только одно единственное доступное занятие — смотреть, трудность значительно понижается.
Так что, я заметил начало удара Алины ещё раньше, чем это сделал Кощей. Заметил и атаковал сам. Я вступил в битву за контроль над телом резко, внезапно, неожиданно и непредсказуемо. Тем самым, намертво сковав все силы Кощея, намертво лишив его любой возможности защититься от того стилета. Поэтому, удар прошёл так чисто и легко.
Однако, всё оказалось далеко не так просто: со смертью тела, когда мир окружающий медленно погас, автоматического запуска «петли» не случилось!
Нет. Вместо этого, мы: я, вцепившийся руками и ногами в Кощея, и Кощей, так же вцепившийся руками и ногами в меня, тянущийся своими корявыми пальцами к моему горлу, продолжали проваливаться вместе… куда-то.
Не знаю, куда. Не смогу подобрать названия или описания этому месту. Точнее, даже не месту, а пространству: неопределённому, произвольно меняющемуся, расплывающемуся, вращающемуся, перекручивающемуся, самопересекающемуся и идущему, то волнами, то рябью. Не уверен, что в человеческом понятийном аппарате вообще найдутся инструменты для его описания.
Однако, не это важно. А то, что мы оказались тут вдвоём, намертво сцепившись в борьбе, в страстном желании удушить, убить друг друга. Вдвоём ли?
Нет! Не вдвоём! Втроём! Кощей был один, а вот нас… было двое. Я — такой, каким себя воспринимал в своём мире, и… Юра — такой, каким он себя воспринимал в своём… до того, как я взял его за химок и привёл к тому состоянию, в котором он нынче сидел на своём Троне.
Да и Кощей был здесь не долговязым медведем-Долгоруким. Он был тощим до уродства, тщедушным, костлявым, но совершенно по-бараньи упрямым, злым и неожиданно сильным мужчиной неопределённо-среднего возраста с раскосыми монголоидными глазами и длинными, спутанными, пегими от седины и пепельными от пыли волосами.