Но это сон, это не жизнь. Во сне мы не всегда управляем своими действиями. Чаще, наоборот, являемся лишь пассивными зрителями внутри своего «тела», какую бы лютую дичь это тело не творило в люто сюрреалистичном мире странных обстоятельств. Да и… сон — это место (или состояние), в котором можно не сдерживать своих желаний, настоящих или подавленных, скрытых.
И я солгу, если скажу, что не тосковал по ней. Скажу, что не болело сердце. Скажу, что ни разу не грыз подушку, вспоминая её и наше расставание. Скажу, что не мечтал именно об этом: что бы того момента просто не существовало.
И, уж, хотя бы в своём собственном сне, я могу не терзать себя «правильностью» и «выполнением однажды принятых решений», а просто отдаться своим простым и, даже, низменным желаниям. Просто, ни о чём не задумываясь, пойти вперёд, «развернуть подарок» и трахнуть-таки свою первую любовь, о которой мечтал долгими годами.
И я ничего не стал говорить. Просто пошёл и просто трахнул…
Это был долгий сон. Очень красочный. Очень подробный. Очень запоминающийся. Бредовый, конечно, но очень интересный. Правда, зудела на краю сознания какая-то раздражающая, смутная, неясная мысль. Даже не мысль, ощущение…
Но сон продолжался. И в нём был не только мир странный, дикий, но и я сам отличался от себя обыкновенного. Делал не то, что делал бы обычно. Говорил не то, что хотел бы сказать. Вёл и держал себя иначе…
К примеру, с той же Мари: будь всё взаправду, я не притронулся бы к ней и пальцем. Был бы с ней вежлив предельно, и так же предельно холоден — я не прощаю предательства. И не забываю его. Но здесь, я просто набросился на неё. Без лишних слов, без лишних нежностей. И терзал её. Властно, собственнически, жадно и грубо.
Правда, не долго. Она не смогла бы долго — ведь это был её первый раз. Разогрел, «сорвал цветочек», довёл до первого в её жизни оргазма, полежал минут пять в обнимку, позволяя перевести дух. Дал Ментальную команду «спать» и оставил лежать в кровати, одну.
А сам… мне было мало. Я хотел ещё. Такая неопытная девчонка просто никак не могла дать мне того, что мне было нужно. Физически не способна.
Вообще, вёл себя, как оголодавший зверь. Или вырвавшийся в самоволку на берег моряк дальнего плавания. Или зэк, сбежавший из-под стражи. Либо получивший досрочное освобождение. Я отрывался! С жаром, с пылом, с яростью и жадностью. Как до того жрал и пил на пиру, сметая всё, до чего дотянутся руки. Так же вёл себя и в постели.
И я хотел ещё.
Не знаю, куда я пошёл — плохо ориентируюсь в Московском Дворце, ведь в нём редко бывал — только на торжествах каких-то крупных и нечастых. Жили-то Долгорукие в другом здании внутри Кремлёвских стен. Кажется, в какие-то из гостевых апартаментов. Туда, где меня ждала другая женщина. Значительно опытнее и старше той, из постели которой я только что выпорхнул неудовлетворённым. Правда, звали её так же — Мария. Только, не Фёдоровна, а Дмитриевна… Семёнова.
Говорю же — сон! И сюрреалистичность его просто зашкаливает. Однако, от этого же он только интереснее. Чем более дикие в нём повороты, тем увлекательнее.
Так что, дальше был я, была опытная, готовая совершенно на всё для меня женщина, две дорожки чего-то белого и здоровенная кровать в запертой комнате с очень хорошей шумоизоляцией.
И, что самое приятное, этот сон, в отличии от всех других снов, не обламывал, не прерывался на самом интересном месте, не заканчивался разочарованием и мокрыми трусами. Он длился, длился и длился. Позволяя, как следует насладиться всей гаммой ощущений и удовольствий от той дичи, что я творил, словно бы это всё было не во сне, а в заправду.
Мой удивительный сон продолжался…
Глава 12
Как прекрасный сон превращается в кошмар? Как это происходит? Да, на самом-то деле, элементарно — он, просто, не заканчивается. И хочется уже проснуться, да никак не выходит. А та, поначалу весёлая и интересная «дичь», что в нём творилась, постепенно начинает становиться «дичью» пугающей, совсем не весёлой, вязкой, удушливой, тяжёлой, тревожной. Постепенно…
Да — я прокувыркался с Семёновой почти до самого утра, пока уже и она сама из сил не начала выбиваться всё ж, выносливость Ратника, да даже и Витязя, никак не сможет сравниться с выносливостью Богатыря, тем более оголодавшего богатыря… Оставив отдыхать теперь её, я вернулся в покои и постель к Мари. Ну, точнее, в свои покои и свою постель, в которой, словно обнаглевшая кошка, пригрелась разомлевшая Мари. Дал её Разуму команду на аккуратное пробуждение, изобразил утреннюю нежность, приветливость, улыбки… после чего выпроводил за дверь, сославшись на важные «государственные дела».