Чудовищно? Мог я предсказать эту резню? Мог остановить или предотвратить? Мог, конечно. И предвидеть, и остановить. Но не стал. Сознательно не стал. И причины у этого решения были совершенно прагматичные: сто тридцать землевладельцев погибло. Крупных землевладельцев! Значит: сто тридцать крупных землевладений освободилось. И я теперь могу этими землевладениями (в комплекте с соответствующими им Титулами) поощрить своих сторонников и, что важнее, их взрослых детей, ранее даже не мечтавших о таком счастье. Власть ведь не только на страхе держится, но и на ожидании выгоды, которую пошедшие за мной, от этого могут получить. И это ожидание, хочешь не хочешь, оправдывать, хотя бы частично и время от времени, дабы число ожидающих не уменьшалось, а само ожидание не ослабевало.
Южная Америка — континент просторный и богатый, получить там земли желают многие… кстати, именно поэтом, потому что эта прагматично-циничная логика прозрачна и лежит на поверхности, мои союзники так рьяно и так стремительно выискивали… или назначали среди проигравших местных своих «кровников». Кого нашёл, тот и «кровник»…
Что ж: «Горе побеждённым» — не нами придумано, не нам опровергать.
Император Человечества… тот, кто стоит выше всех на планете, тот, кому никто не смеет указывать, тот, на кого никто не решится разинуть свою грязную пасть, ни один Совет. Тот, кто свободен… «такая свобода скрипит на зубах!».
Даже хорошо, что это только лишь сон. Что надо всего-то только проснуться, чтобы весь этот кровавый кошмар развеялся, растаял, как утренний туман под встающим солнцем. Что бы все снова оказались живы, а я был всего лишь простым Императором Всероссийским. Всего лишь проснуться…
Вот только, легко сказать «просто». Не просыпается никак! Как бы я ни старался, как бы ни заставлял себя, а получается всё время одно и тоже: я просыпаюсь… в том же самом сне. Или в новом, но мало чем отличающемся от предыдущего. Раз за разом. Попытка за попыткой. Провал за провалом. Почти, как в той своей самой первой «петле» — так же безнадёжно, только хуже, противней, гаже. Там-то я хоть собственным телом и собственными действиями мог управлять, да и оживали все в каждое новое «утро», а здесь даже сказать что-то своё или, хоть выругаться, матернуться в слух, не в состоянии: губы не подчиняются.
Особенно мучительным этот процесс стал здесь, на палубе посреди бескрайних водного и воздушного океанов, которые были однообразны, как сама однообразность, когда все сколько-то активные действия остались позади, и делать было совершенно нечего, кроме как пялиться на эти океаны и думать. И от этого спать дальше становилось просто невыносимо! Я жаждал, рвался проснуться, прикладывал к этому титанические усилия, хотел, наконец, открыть глаза на своём обычном диване, в обнимку со своей такой обычной женой, в своей такой обыкновенной жизни… без всей этой крови и этой дичи с Империей Человечества. Или Империумом?..
Вот только, не смотря на все усилия, «закрываешь глаза», глядя на воду и горизонт, тонущий в ней, и «открываешь глаза», смотря на них же. Теряешь даже эфемерное понимание течения времени, ведь совершенно не за что зацепиться. Да и «закрыть глаза» — это лишь условность, умозрительный образ, глаза-то, на самом деле, не закрывались — не подчинялись мне они.
Я чувствовал себя рыбой, запутавшейся в рыбацкой сети и бьющейся в ней, запутываясь всё больше, мухой, завязшей в паутине и отчаянно жужжащей в ней, ланью, провалившейся в болотную трясину и рвущейся наружу, но только глубже погружающейся в грязную стылую воду, клаустрофобом, застрявшим в пещерном «шкурнике» — узком подземном проходе, по которому можно только ползти, да ещё и либо голым, либо в специальном максимально гладком комбинезоне, чтобы ни за что там не зацепиться… отвратительнейшее ощущение!
Не помню уже, сколько я так мучился — понятие «время» утратило последние остатки объективности и значимости, а со счёта количества попыток я давно уже сбился. На второй сотне, вроде бы… Ничего же не менялось: один только океан кругом, и это тошнотворное чувство очередного пробуждения во сне, от которого начинает ныть воображаемый лоб и ломить в призрачных глазах. Сводящее с ума чувство, доводящее до бешенства, паники и безумия.
Как-то так совпало, что успокоился, то есть, отчаялся я как раз к появлению на горизонте суши. Или, это стоило мне перестать трепыхаться, как бесконечный океан кончился? В логике сна возможен и такой вариант причинно-следственных связей.