Так или иначе, а пытаться судорожно проснуться я перестал, поняв бесполезность этого занятия, как и, в конце концов, выбившись из сил, перестаёт биться даже самый сильный и упорный зверь в трясине, или муха в паутине, или рыба в сети. И наступает спокойствие. Наступает тишина. Наступает Дзен…
Случается, что именно после этого момента просветления и тишины, жертве удаётся как-то, парадоксальным образом, всплыть, нащупать опору или отыскать просвет в опутавшей леске, спелеологу, выдохнув, выскользнуть-стечь из каменной смертельной ловушки вниз, к выходу…
Не мой случай. Мой сон не прервался и не закончился. Да и контроля над телом я не вернул. Однако, смог хотя бы успокоиться. Умиротвориться с собой. Поймать пустоту и замереть в ней, став её частью. Превратиться в безучастного равнодушного наблюдателя, не спешащего давать хоть какую-то оценку тому, что наблюдает снаружи.
Правда, интересная мысль-таки пришла: если нельзя проснуться, то, может быть, стоит уснуть? Ведь, если подумать, сколько я тут уже не спал? Третью неделю? Четвёртую?
Однако, пока я «дзенил», сон продолжался. Корабль летел уже не над океаном, и было хоть немного поинтереснее смотреть по сторонам. Сначала двигались над Африкой, над её лесами, саваннами и пустынями, потом над Средиземным морем, потом над Чёрным, над Крымом и южными областями Империи… Наконец, и над самой Империей, потом Московским Княжеством. Над Москвой…
Драккар, меня и Хирд встречали, как победителей, коими мы, так-то, на самом деле и являлись, общим ликованием, радостью, выходом на улицы людских масс. Накал эмоций, правда, был уже чуть-чуть пониже, чем в прошлый раз, видимо, новизна пропала. Исчез эффект «Вау!», ведь летящий над городом корабль уже здесь видели, начали привыкать. А тот момент, что на этом корабле уже не Император России, а Император Человечества… в голове сложновато укладывался — такие масштабы тяжело себе представить, слишком они огромны. Как, к примеру, легко представить чего-то сто штук. Пусть будет, даже — сто рублей. Легко представить пятьсот. Легко представить тысячу, десять тысяч, сто тысяч, миллион… а вот всё, что свыше ста миллионов или даже миллиарда, представить в своём сознании обычному человеку сложно. Это ведь какая-то оторванная от реальности и земли абстракция. Для него, что миллиард, что два миллиарда, что десять, что сто… что триллион или квадриллион — совершенно одно и то же классическое «до хуя!». Так вот: Император России — это «сто миллиардов», а Император Человечества — «сто триллионов». То есть: «один хрен, много!» и никогда даже близко не светит столько в руках подержать. Нет принципиальной практической разницы.
Но люди мне, всё равно, радовались. Свой всё-таки, местный — сам чего-то добился, возвысился — и их тем самым, вроде, тоже возвысил.
Встречали нас на Красной площади: Борис, Джун Долгорукая и… Мари Борятинская. Не Алина Милютина. Что меня лично, кстати, слегка расстроило. Всё ж, к Борятинской я относился… сложно. Предательства ей я ещё не прощал. Пусть тело моё брало её и имело, но разумом и душой моими ей больше никогда не владеть. Я никогда больше не раскрою ей своих настоящих чувств. Даже во сне. Даже в таком сне.
Подозреваю, даже так, как сейчас, со временем до неё дойдёт, насколько мало она значит для того меня, который сошёл на брусчатку с палубы Драккара. И она от такого осознания ещё взвоет, вспоминая меня прежнего, того, который готов был открыть и отдать ей себя всего, и целый мир в придачу… того, которым я был до её предательства.
Ну вот и стал я Императором Человечества — что-нибудь от этого в моей жизни изменилось? Да ни на грамм. Те же унылые душные совещания, те же аудиенции, встречи, разговоры, те же срочные и сверхсрочные вопросы, требующие лично моего внимания и только моего решения. Та же жареная конина с красным вином за обедом. Те же страстные ночи с одной, а после неё с другой…
Скука. Однообразие, вгоняющее в сон и уныние. Накапливающееся утомление и эмоциональное остывание. Сон… я всё чаще и чаще начал пытаться уснуть в этом сне. Просто, сбежать от тоскливости этого сна в какой-нибудь сон поинтересней. И, как-то, начинало казаться, что, скоро у меня-таки получится.
Утомлялся и тот я, который непосредственно в этой всей жизни участвовал. Двух дней не прошло с прибытия, а сексом тот я уже насытился. Стал спокойней. А ещё дня через два и вовсе к Семёновой не пошёл после Борятинской, откувыркав с последней «обязательную программу». Поцеловав в лоб и, дав установку на глубокий спокойный сон, поднялся, оделся, вышел из спальни, но не для того, чтобы свернуть налево, как раньше, к ожидающей меня Разумнице, а чтобы двинуться вниз по старым и непарадным лестницам, которые, оказывается, в Кремлёвском Дворце имелись, и тот я о них знал.