— 'Как бессонница в час ночной
Меняет, нелюдимая, облик твой,
Чьих невольница ты идей?
Зачем тебе охотиться на людей', — подошло время припева, и я вложился в него и голосом, и эмоциями. В конце концов, мне нравилось петь. А петь для публики — было эйфорично. И, что бы, кому бы я не пытался сказать, это постепенно переставало иметь значение — музыка захватывала меня, а кайф, испытываемый от концентрации внимания людей, пусть и не очень многих — не тысячи, а какие-то жалкие сотни, но, среди этих двух с половиной, может, трёх сотен, минимум половина были Одарёнными Седьмой Ступени освоения Дара! Насыщенность их потока внимания нельзя было поставить ни в какое сравнение с насыщенностью внимания простого Бездаря — они были несопоставимы.
Меня захватывала эта радость бытия, по которой я так успел соскучиться. И… мне нужно было отдаться этой эйфории. Мне нельзя было сохранять хладнокровие, ведь… моя тень никуда не делась. Она следила за мной внимательно и неотступно. Кащей готов был «дёрнуть стоп-кран» в любой момент, как только что-то покажется ему подозрительным или опасным. Поэтому, я должен петь. Петь и фонить в своих эмоциях только эйфорией дорвавшегося до дозы наркомана, только безумием, только наслаждением вниманием толпы.
— 'Много книжек я читал,
Много фокусов видал,
Свою тайну от меня
Ты не пытайся скрыть!
Я это видел!' — звенел голосом, максимально похожим на голос «Князя» из «КиШ», второй куплет песни. А на проекционном экране Алина Милютина в том самом кафе неторопливо доставала пистолет.
Вообще, эту часть истории знали не многие. В основном, только следователи Рода Долгоруких, ведь в свои прежние работы я ничего подобного не вставлял. Да и в публичную плоскость ничего не просачивалось. Вообще, о Разумниках обществу было известно до крайности мало. А то, что было, то являлось настолько пугающим, что больше походило на страшные байки, рассказываемы у костров тёмными ночами, чем на сколько-то реальную информацию. Все знали, что я убил какого-то Одарённого возле того кафе. Каких-то двух Одарённых… Но, не так уж это и важно. Ведь, я, наконец, поймал в толпе те глаза, которые так долго искал. Расширившиеся от переполнявших их эмоций глаза Алины Милютиной.
Я их, наконец, поймал, и теперь не отпускал. Ведь, пел всё это я только для неё. Как и показывал.
— 'Очень жаль, что ты тогда
Мне поверить не смогла…' — звучали слова песни только для неё. И песни, исполняемой только для неё, и слова — только для неё. Не знаю, поняла ли? Да и возможно ли такое понять без подробного объяснения? Но я, всё равно, пел. Душу и Дар вкладывал в это пение.
Возможно, что это вообще было лучшее моё исполнение из всех, что были ранее, а, возможно, и тех, что будут после. Да и будут ли они? Ведь Император-наркоман — это совсем не то, что может привести общество в «Светлое будущее», не то, что способно вытащить человечество за границы, сковывающей его планеты. Может быть… стоит остановиться? И то, что я делаю сейчас — это последний мой концерт?
Может быть. Не знаю. Это не имело значения. Я, просто пел.
— 'Ты осталась с ним вдвоём,
Не зная ничего о нём.
Что для всех опасен он,
Наплевать тебе!
И ты попала!
К настоящему колдуну,
Он загубил таких, как ты, не одну!
Словно куклой в час ночной
Теперь он может управлять тобой!..' — а на проекционном экране появилось другое лицо. То, которое и вовсе не было известно массам. Лицо, которое было известно только нам с Алиной двоим. Лицо моего брата по отцу. Лицо Маверика — Михаила Петровича Долгорукого. Того, кто в тот раз, подчинил её волю и почти смог стереть её личность. И, кстати, даже не «почти смог», а совсем её стёр. Окончательно. Без следа, без остатка.
Вот только, он просчитался в одном — он не мог даже подумать, что моя способность к перерождению во временной петле, сможет как-бы «перезаписать из бэкапа», из другого дня, из бесконечной череды предыдущих других дней, её личность, которая должна была навсегда остаться там, внутри моей загадочной «петли». И именно в результате этого невозможно-странного стечения обстоятельств и совпадений, получилось то, что получилось — Алина не только очнулась, но и «вспомнила» всё, что происходило с ней в те дни, когда меня бесконечно убивали раз за разом, а она, словно заводная кукла, повторяла одни и те же действия.
— 'Всё происходит будто в страшном сне.
И находиться здесь опасно мне!..' — и снова на экране сама Алина. Снова в её руке пистолет. Тот самый, памятный и мне, и ей «Лебедев». Этот пистолет медленно наводится жадной чёрной точкой своего дула на зрителя и… стреляет.