А в следующем кадре: уже моё лицо. Не совсем нынешнее, «Императорское», а то, каким оно было пару лет назад — помоложе и помягче. Удивлённо-непонимающее лицо. На лбу, чуть выше линии бровей, ровно посередине между линиями, которые можно провести вертикально через зрачки, как это делают художники, рассчитывая пропорции человеческих лиц для портретов, можно было заметить маленькое красное пятнышко. Маленькое и красное… из которого, в следующий момент, медленно скатилась вниз капелька крови.
А в следующем кадре моё тело упало замертво на пол, напротив стоящей со слегка дымящимся пистолетом в руке Алины.
И всё. Песня закончилась. И «клип» на экране позади меня закончился. И в клубящемся тумане висел только весело подмигивающий смайлик.
И тут же, совершенно без перерыва, начинают звучать первые звуки уже совершенно другой песни. На этот раз, совсем не скрипка, а труба… наверное, труба. Их столько разных видов — не знаю, какую именно разновидность использовал Александр Васильев из «Сплин» для своей «Пластмассовой жизни». Возможно, что даже не труба, а что-то из духовых, что-то вроде флейты — по крайней мере, «благородной меди» в этих тихих, но таких тревожных ритмичных звуках не было.
Затем, в эту пугающе однообразную тоскливую мелодию со всего маху ворвались ударные и тут же зазвучал мой голос.
— 'Убей меня…
Внезапно гаснет свет…' — и свет действительно погас. Весь. Над всей поляной. Над всем полигоном. Ну а что? Я же раскрыл в себе один из аспектов Дара, связанный именно со Светом? С Солнцем. А Свет — это не только иллюзии в тумане из водяного пара. Свет — это намного, намного больше и масштабнее!
Вот, как сейчас. Взять, и сделать своей волей белый день безлунной ночью, просто, отведя солнечные лучи от этого места. От всего того полигона, на котором проходил бой, и на части которого мы все теперь собрались. Перенаправить их в стороны, в другие места, оставив это — неосвещённым.
Погас свет. Но не резко, как бывает, когда щёлкают выключателем, а относительно медленно, как бывает, когда в умирающих глазах выцветает окружающий мир.
Неприятное, должно быть, все испытали ощущение от этого. И яркие-яркие звёзды, каких никогда не увидишь в городе, что почти мгновенно заполнили собой всё огромное небо над нами, не сильно-то смогли смягчить его.
— 'Нервно курит балерина в пачке сигарет.
Солнце светит мимо кассы,
Прошлогодний снег еще лежит…' — меня на моей импровизированной сцене видно не было. Зато, за моей спиной большая, в десяток метров ростом, яркая балерина, в концертном костюме, с белой юбочкой-«пачкой» нервно смолила папиросу «беломорканала», сидя на какой-то то ли тумбе, то ли ступеньке, вытянув вперёд одну свою стройную ногу и поджав к себе другую.
Солнце, при этом, действительно «светило мимом кассы», ведь его лучи попадали куда угодно, только не в это место, где царили я, тьма и звёзды. А ещё эта, пытающаяся закурить какой-то действительно серьёзный стресс балерина… с лицом Алины Милютиной и чёрным «Лебедевым», валяющимся у её ног.
— 'Все на свете из пластмассы
И вокруг пластмассовая жизнь…' — продолжал надрываться-петь я в этом концерте одного актёра для одного зрителя.
— 'Миллиарды звезд сошли на нет
С тех пор как мы с тобой на ты…' — и действительно, свет ярких звёзд над нашими головами тоже начал пропадать, звезда за звездой. Не быстро, но заметно. Не подряд, а в совершенно случайном порядке.
— 'И дело вовсе не в примете:
Только мертвый не боится смерти…' — балерина, курящая на ступеньке, кстати, никуда не исчезла. Вот только, сзади, заставив её вздрогнуть, подошёл человек — я. Тот самый, которого она застрелила пару минут назад. Подошёл, сел с ней рядом и приобнял за плечи, после чего она доверчиво прижалась к его боку, позволив и дальше ему её обнимать.
— «Возьми меня с собой…» — закончил мой голос тихо, в то время как весь свет вообще, окончательно погас в этом месте, погрузив всё в полную тьму. Исчезли и балерина с обнимающим её мной.
— «Беспощадно в небе светит солнце…» — ударил по ушам мой вернувшийся голос вместе с ударом вернувшегося света полуденного солнца, что висело почти-что в самом центре небосвода.
— 'У тебя над головой.
Солнце светит мимо кассы
Тень забилась в угол и дрожит…' — и тень моя, действительно, оторвалась от моих ног, отбежала от меня, съёжилась и задрожала. И такой фокус не смог бы повторить ни один Одарённый, чей дар не касался работы со Светом и Солнцем. Не уверен, что даже Авкапхуру смог бы.
К сожалению, этого было недостаточно, чтобы избавиться от Кощея, прятавшегося в этой тени. Хотя, вообще-то, досталось и ему. Я уже чувствовал его страх и желание «дёрнуть стоп-кран», отобрав у меня контроль телом обратно. Желание, правда, ещё не оформившееся в конкретное намеренье, за которым следует действие. Но страх уже был. Он ещё не знал, чего именно боялся, так как не понимал, что же я такое делаю. Да и трудно было бы это понять в той мешанине эмоций и чувств, которая нас с ним захлёстывала в этот момент. Всё-таки, понять вдохновение творца сможет, разве что Творец, ведь тот, кто творит, он и сам себя до конца не понимает, а я именно творил в этот момент. Ну и вытворял, конечно же — куда уж без этого? Без этого не интересно.