Вот коли б Создатель дал милости: определил в гридни божеские. Научил как мужам болезным силушку возвращать, рьяности придавать.
Думы думами, а пора и на боковую. Спозаранок стычка почнется. Кому жить, а кому голову сложить — про то неведомо.
Несется весть в палаты царские. Гонец что есть мочи коня погоняет, грамотку везет. Дескать взяли крепость ливонскую, приступом взяли. Всех в капусту покрошили. Токмо раб твой верный, Малюта Скуратов, отдал богу душу грешную. Сложил голову во славу Отечества. Достала его сабля вражеская, аще войско опричное на стену повел. Пронзила сердце горячее. Нет больше у тебя, государь-батюшка, слуги верного, опоры надежной.
***
Как чудно ему поначалу было. Как боязно. Потомки — люди приветливые, но на язык остры. Сколь пришло претерпеть от них насмешек обидных: говорит не так, одежу носит диковинную, да и сам — дикий какой-то. То ложкам удивляется, то пылесосу. Про телефоны не ведает. А как ведать про коробочки эти бесовские, коли и помыслить о том не мог, что люди издаля друг друга слышать и видеть способны. Картинки самодвижущие смотреть, книжки читать, торговать запросто. Даже по странам далекими, заморскими путешествовать.
Одно спасение, отговаривался потерей памяти. Дескать, попал в глухом лесу в ямину. Ушибся до беспамятства. Спасибо, добры люди вытащили да к лекарю определили. Там и обретался, пока не наловчился говорить правильно, читать резво, не пугать людей невежеством.
Науки осилил. Тяжко пришлось. Стыдно взрослому мужичине азов не ведать, однако и это превзошел. Даже мужей ученых порадовал: сказывал достоверно про битвы былые, про то как одевались их предки. Что ели, чем торговали. Кому и о чем молились.
Главную науку, тоже, одолел. Грамоту получил — диплом прозывается. Изначаль пристроился мудрость гридней постигать. Ах, как ловок оказался Малюта. Не зря долгие годы в сыскных палатах валандался. Знал как человек устроен: чем слаб, чем силен. Пригодилась наука палаческая для доброго дела.
Пошла молва о странном подмастерье. Поначалу зеваки пустые приходили. Потом глашатаи подтянулись и грамоты про Малюту писать стали. Грамоты те газетами зовутся. На листах огроменных пишутся. Ровнехонько так, буковка к буковке. И еще в коробочках энтих, лукавых, прочесть можно. Апосля и вовсе дело веселее пошло — торговать рассказами наловчился. Сметкой господь не обидел, везде жить можно. Тут уж не только писари набежали — в самодвижущиеся картинки попал. Там, где один говорит, а все хлопают. Или вопросы спрашивают. Деньжищи рекой потекли. Прикопил маленько, резону поднабрался да и решился: надобно свою лекарню завесть. Хорошо в подмастерьях ходить, в мастерах — еще лучше. Токмо и свою гридницу иметь надобно.
Сам мастеров подбирал, сам девиц красных в сенцах посадил. Сам в картинках самодвижущихся обретался — народ созывал. Вона сколько набежало. Кожный день без продыху тружусь, а все не поспеваю.
***
Из кабинета вышли два человека. Один - ладный мужчина средних лет. Невысокий, коренастый, с окладистой рыжей бородой. Взгляд проницательный и участливый.
Другой помоложе, несколько обеспокоенный.
- Так я надеюсь, господин врачеватель?
- Ну, что вы так официально. Нам предстоит пройти длительный путь к выздоровлению. Бок о бок. А для своих я — Малюта.
Солнечный луч пробил дождливую хмарь и осветил латунную табличку
СКУРАТОВ — БЕЛЬСКИЙ
Григорий Лукьянович
кинезиотерапевт высшей категории
Конец