Но нет, это не было сном, не было, не было, кладбище молчало, холмики земли по обе стороны шоссе не шевелились, дорога впереди была пуста…
…Когда грузовик, обогнув последние могилы, протарахтел мимо огромной уродливой надписи «N…», небо светлело. Этого не могло быть; здесь нет белых ночей; они не могли ехать так долго; по Милиным подсчетам, должно было пройти немногим более часа с того момента, когда «бьюик» отчалил от надписи «Harley…»
У гаишника, тормознувшего грузовик, были заспанные карие глаза. Он зевал.
— И куда ж это вы в такую рань?
Володин вид хорошо имитировал спящего, но что-то было не так, это знала Мила и знал гаишник. Она увидела чуть поодаль на дороге белые и желтые машины… и какое-то движение в кустах.
— Можно посмотреть, что у вас в кузове? А вы пока найдете документы на машину, — гаишник был так вежлив с ней…
Она протянула руку, чтобы достать пистолет у Володи из-под мышки… его тело было холодным. Как лед. И твердым, пластмассовым.
— На какой щеке слезинка? — спросил гаишник. Из-за деревьев выходили люди в форме — один… четверо… восемь… Мила выпрямилась; она уже с полминуты давила на газ, но тщетно; ничего не менялось…
— Выходите, — сказал гаишник, — по-моему, вашему другу плохо. Мы отвезем его в больницу.
Ее мужчина. Ее мальчик. Ее муж и сын. Нет, вы его не получите. Мне больше нечего терять. В этой жизни.
И тогда, резко выбросив правую руку вперед, она с усилием нажала на спусковой крючок, но выстрела уже не услышала.
Мгновением раньше взорвался автомат в руках у подбежавшего майора милиции, и, согнувшись пополам от невозможной боли в сердце, Мила почувствовала, что проваливается куда-то… умирает… просыпается…