Призывая каждую унцию силы, которую я могу собрать, я сжимаю правую руку в кулак и бью её в лицо.
Её вес отрывается от груди с отвратительным стуком. Я приподнимаю голову выше, кулаки горят от боли, огонь лижет мои руки. Дафни сидит, ошеломленная, у основания дерева, руками закрывая лицо. Сломанная, маленькая девочка, всхлип вырывается из её рта. Я шумно вздыхаю, но я ещё не выиграла.
Прежде чем я позволю себе задуматься об этом, я хватаясь за ручку ножа и выдергиваю его из плеча. Ещё один крик пронзает воздух, и я только отдаленно понимаю, что он мой.
Я не вижу, я едва могу двигаться, я истекаю кровью из нескольких ран; Мне придётся притворяться. Я опускаюсь на колени и прилагаю все усилия, чтобы просто оставаться в вертикальном положении, указываю на мой нож в направлении Дафни.
— Всё кончено, Дафни, — прошипела я. Я в периферическом зрении, где я действительно слепа, но всё зависит от того, что я не позволю ей узнать об этом. — Это конец.
Я слышу, как она плачет, снова появляется маленькая девочка. Как будто она действительно нормальный ребёнок.
Я не могу купиться на это. Моя рука тянется предо мной, нож нацелен на ребенка, и я стараюсь выглядеть угрожающе.
— Покажи мне свои руки.
На секунду я думаю, что она будет сотрудничать, но внезапно она отрывается от меня, сначала с помощью рук и коленей, а потом бежит, босиком между деревьями.
Она уходит!
И нет никаких шансов, что я поймаю её.
Но я всё равно шатаюсь за ней, следуя больше за звуком, чем зрением, иногда спотыкаясь о ветки, острые веточки, царапающие моё лицо. Я почти дошла к линии дерева, когда мигающие огни снова начинают мешать моему видению.
— Нет, — шепчу я, заставляя себя сделать ещё несколько шагов, прежде чем упаду на колени. Но на этот раз, это не в моей голове, и теперь я могу видеть достаточно хорошо, чтобы осмотреться вокруг и осознать ошибку Дафни.
Она вернулась туда, откуда пришла я.
Вернулась к моему дому.
Прямо в руки полицейских, которых вызвала тётя. Я остаюсь тут на коленях на снегу, наблюдая, как двое полицейских хватают Дафни и заставляют её лечь лицом вниз на снег в моём дворе.
Глава 28
Мои колени немеют в снегу, когда я наблюдаю, за тем как они тащат Дафни. Если можно помочь ей, я уверена, что они предоставят ей помощь, в которой она нуждается. И если нет никакой надежды, ну, по крайней мере, они будут уверены, что она не сможет причинить кому-либо боль. Интересно, что могло сделать ребенка таким, чтобы она вела себя так. Интересно, действительно ли у неё был шанс иметь нормальную жизнь.
Она кричит, и это тот же нечеловечный звук, что и раньше. Но ведь я видела, как она это делает, это жуткая постановка. Всё же, я рада, когда её заперли на заднем сидении полицейского автомобиля, и я больше не слышу её.
Я смотрю на крыльцо своего дома и вижу, как полицейский разговаривает с Сиеррой, где стоит скорая помощь. Сиерра передает то, что я смутно опознаю, как кровавая одежда Дафни, и я вспомнаю, как тщательно она их собирала. Тогда это не имело значения, но теперь я вижу, что это значит: Сиерра ожидала смерти. Она собрала доказательства, чтобы правосудие могло восторжествовать — даже посмертно.
Внезапно Сиерра указывает туда, где я стою на коленях, и я думаю, что она меня видит. Но потом она снова отворачивается — она просто говорит им, в каком направлении я пошла.
Конечно, они будут сейчас искать меня.
Мне нужно воспользоваться идеей Сиерры, бросая нож в снег, где полицейские обязательно найдут его. Им это понадобится, и все доказательства крови на нём. Но они не могут найти меня — пока нет.
Не всё сразу.
Теперь, когда я разобралась с Дафни, теперь, когда моя мама в безопасности, мне нужно ещё кое-что сделать.
Спасти ещё одного человека, если мне удастся.
Если ещё не слишком поздно.
Я краду последнюю секунду, чтобы посмотреть на мой дом, мама всхлипывает в кресле на крыльце. Моё сердце болит за неё — тем более, что её агония — это полностью моя вина, но я отворачиваюсь. Ей придётся немного пострадать. Боюсь, это цена, которую она должна заплатить за жизнь.
Потому что в этот момент в мире есть только один человек, который нуждается во мне больше, чем она. И я обязана всем этому человеку.
Когда я иду, придерживаясь за деревья, прежде чем выйти на край автостоянки средней школы, наиболее отдалённой от моего дома, я разрываю джинсовую ткань на полоски, куда попал нож Дафни, уничтожив рукав моей куртки, как можно лучше перевязываю раны. Я потеряла достаточно крови, я чувствую головокружение; моя голова пульсирует и чернота продолжает плавать в моём зрении, заставляя меня останавливаться и отдыхать несколько раз, когда я иду вокруг средней школы. Это длинный путь, и это будет стоить мне драгоценных минут, но это убережет меня от лишних глаз.
Но при всём этом, весь мой мир, кажется, сидит в противоположном конце туннеля, который становится длиннее. Весь мой череп болит, и я, наконец, признаюсь, что у меня почти наверняка сотрясение кроме всего остального. Желание лечь, спать, почти непреодолимо. Я так сильно хочу спать. Но я не могу.
Пока нет.
Я не беспокою стуком, когда добираюсь до дома Софи. Я держу пари, что мама Софи не оставила её, так как я позволила себе выйти из через входную дверь менее часа назад, что означало бы, что она не закрыла за мной дверь.
Разумеется, ручка поворачивается, и я открываю входную дверь с мягким шорохом, касаясь ковра. В доме почти тихо, но я слышу странное, ритмичное шипение, исходящее из задней части дома. Я на цыпочках иду в холл и пробираюсь к комнате Софи. Из-под двери виден тусклый свет, но она не совсем закрыта. Шипение продолжается; это определенно идёт оттуда.
Дверь открывается легко с незначительным толчком от кончиков моих пальцев. К лицу Софи привязана кислородная маска, и машина втягивает воздух в её лёгкие, шипя с каждым вздохом. Её худощавая, хрупкая грудная клетка поднимается и опускается в тандеме с механическим жужжанием.
Она не может даже самостоятельно дышать.
Мама Софи сидит рядом с дочерью, её пальцы на запястье, и я почти слышу, как она подсчитывает каждое сердцебиение в своей голове. Софи сделала это для меня. Доверила маме свою жизнь и доверила мне выполнить свою работу.
Движение двери, должно быть, привлекло внимание её мамы, потому что она смотрит обеспокоенно. Ее лицо мгновенно темнеет — я, должно быть, ещё то зрелище. Но кажется её не заботит, что я грязная, взъерошена и покрыта кровью. Всё, что она видит, это я — нарушитель спокойствия, которая убедила её дочь отложить выздоровление дважды.
— Ты осмелилась показаться здесь? — шепчет она.
Я отпрянула как от удара, хотя я знаю, что говорит только её горе. Горе я понимаю сейчас, по крайней мере, до некоторой степени. Это было ужасное, отчаянное горе, которое привело меня сюда прежде всего.
— У меня есть идея.
Мой голос дрожит, когда я говорю. Потому что, даже если моя идея сработает, это ужасный, страшный риск для меня.
Но разве это больше, чем риск, который Софи взяла для меня?
К сожалению, после Смита я знаю, что это может быть большим риском.
Я практически слышу слова Сьерры, которые повторяются в моем сознании:" — Я верила всей своей душой, что он был тем, кому я могу доверять."
Она не ошибается, но кто-нибудь когда-либо оказался более достойным, чем Софи? Ответ на это звучит, нет.
Я должна сделать это.
— Я могу помочь ей.
Мама Софи скептически смотрит на меня, но в её глазах есть искра надежды.
Я только молюсь, чтобы я могла это выполнить. Это просто теория.
— В худшем случае ничего не произойдёт, но...
Тьма снова вторгается в моё зрение, и я знаю, что не смогу сесть, я просту упаду на пол.
— Будет ли с ней всё в порядке, если я буду лежать рядом? Я слышу, как мои собственные слова прерываются, но я заставляю себя оставаться в сознании ещё на несколько секунд. Почти готово.