Боец противника высовывается и пытается нас опознать. Когда он понял, кто мы, было уже слишком поздно. Напоследок его товарищ успел кинуть в нас гранату, но на рефлексах я всё же успел выбросить её в разбитое окно.
Подтягиваю свою группу и устраиваю кинжальный огонь во фланг противнику, который бодается с отделением Гуся. Рация противника отлично пригодилась – успокаиваю нервы постоянным клацаньем кнопки передачи сигнала, тем самым забивая им радиоканал. Остается сделать еще один рывок и попытаться заскочить в соседнюю двухэтажку. Головной дозор успешно преодолел этот путь и закрепился в первом подъезде. Настала моя очередь.
Начали перебегать. Краем глаза замечаю за соседней пятиэтажкой силуэт МТЛБ, которая начинает поливать нас из пулемёта, перекрывая путь к двухэтажке. Снаряды артиллерии уже падают на соседней улице, поднимая бетонные блоки и клубы пыли в воздух. Перед яркой вспышкой я отчётливо почувствовал, как что-то с силой ударило меня в грудь. В ушах звонко пищит. Перед глазами картина: рядом лежит какой-то боец из моего отделения без движения. Пулемётчик пытается жгутовать свою ногу. Чья-то рука тянется к моей рации, вырывает её и пытается тащить меня за ногу. Не могу пошевелиться. Сознание меркнет. Последнее, что успеваю разглядеть, – из места, где была МТЛБ, отчетливо валит чёрный густой дым.
Из воспоминаний моего заместителя
Позывной «Чуваш».
Когда группа управления начала перебегать открытку, вражеская МТЛБ, до последнего стоявшая в засаде, открыла кинжальный огонь.
Вдобавок к этому произошёл подрыв СВУ.
Я выглянул из-за угла: даже после взрыва МТЛБ продолжала поливать открытку огнём.
Наш гранатомётчик сделал выстрел прямо из дома. Я видел, как этот боец, полуглухой от взрывов, весь белый от штукатурки, выскочил из дома, чтобы сменить позицию, отправить ещё один снаряд в то же место и дострелить «мотолыгу», когда со стороны МТЛБ начал подниматься дым. Но его опередил гранатомётчик из другого отделения, что было с правого фланга от нас, в такой же «уставшей от жизни» линии частного сектора.
Гусь Напрокат пытался докричатся до Сына Торвальда, уточняя, как далеко мы продвинулись. Пришлось взять командование на себя. И с группой бойцов попытаться вытащить тела наших товарищей, включая командира.
С левого фланга подоспело несколько бойцов из отделения Гуся, включая пулемётчика, и наш отважный сапёр пополз под огневым прикрытием, чтобы попытаться вытащить у командира рацию и гаджет.
– Сын вроде живой, ещё один «трёхсотый», остальные «двести»!
Боец со жгутом Эсмарха на ноге и руке лежал, вплотную поджавшись под деревом; командир штурмовой подгруппы был убит на месте, его лицо было размозжено и размазано по асфальту; ещё одному бойцу одна из пуль пробила артерию на ноге, и он лежал без движения лицом вниз.
Гусь вызвал миномётную поддержку, и они прочёсывали дворы за пятиэтажкой, чтобы исключить дальнейшие сюрпризы, вытащили «трёхсотого» Сына и переместили его в один из подвалов, где был наспех развернут эвакуационный пункт.
В двухэтажке наш головной дозор был зажат в клещи: противник был в подвале и смог через тайный лаз вернуться на второй этаж.
Благо у нас были противотанковые мины, что нашлись неподалёку.
Часть здания мы всё-таки взорвали, несмотря на то, что вынуждены были оставить там несколько тел наших павших товарищей.
Как только противник попытался контратаковать, подошли наши танки, которые стали делать из пятиэтажки сыр, оставляя на бетонном цоколе множество отверстий.
Когда я пришел на пункт сбора раненых, увидел, что рядом с Сыном Торвальда сидит потрёпанный Гусь, весь в штукатурке, с нехарактерными вмятинами на бронежилете, и что-то записывает в блокнот.
На мой вопрос: «Как дела?» он спокойно ответил:
– Сегодня мы потеряли 14 человек.
– Мы их всё равно всех убьём и ограбим на хрен.
Другой мир
На фронте жизнь текла по своим законам, и мы стали частью этого странного мира, где каждое утро могло быть последним. Мы привыкли к постоянной готовности, ежедневной борьбе за выживание и тому особому чёрному юмору, который помогал нам не сойти с ума. Теперь предстояло возвращение в мирную жизнь, которая казалась пугающе далёкой и совершенно иной. И это возвращение оказывалось нелёгким.