Другие дети закивали, поддерживая товарища. Гриша опустил голову, чтобы показать, будто ему стыдно перед товарищами, что он выдал тайну. Майя Владимировна не верила словам ученика, но все же не могла их оспорить, однако задала еще один вопрос:
— А чья эта была идея – сбежать после мероприятия?
Дети переглянулись, потом хором ответили, что они это все вместе решили. Кто-то первый сказал, другим идея понравилась, но кто именно это придумал, они уже не помнят.
— Не помните, значит! – была недовольна Шидловская.
— Это правда, Майя Владимировна! – ответила ей Аня Иванцова, которая славилась тем, что всегда говорила правду, но в этот раз она держала руки за спиной, скрещивая пальцы, ведь тогда не считается, что ты говоришь неправду.
Шидловская смотрела на детей, видела, как они дружны, и понимала, что именно такие качества, если их еще укрепить в детстве, есть самое лучшее воспитание, потому она улыбнулась детям и сказала:
— Хорошо, наказания не будет.
Дети обрадовались, заликовали.
— Пусть ваши родители решают, ставить вас в угол или нет!
Майя Владимировна передала детей их законным родителям. Дети были счастливы, что все обошлось, а перед уходом они спросили у Майи Владимировны:
— Скажите, а как Света?
— Не знаю. Я же здесь с вами была! – ответила им Майя Владимировна, разведя руками.
Домашний телефон был только у Снежиных и Волковых. Рита сказала, что позвонит Свете домой и узнает, как она.
Две недели пролетели, как одно мгновение, особенно для Маши – кадры сменялись один другим, что она едва поспевала проживать их. На новом мероприятии Маша пела множество детских песен, среди которых были: «Песенка крокодила Гены» из мультфильма «Чебурашка», «Улыбка» из мультфильма «Крошка Енот», «Настоящий друг» из мультфильма «Димка и Тимка», а также «Песенка о дружбе» из мультфильма «Четверо с одного двора» – и многие другие. Маша чувствовала жизнь полной грудью, утопая в этих упоительных и добрых воспоминаниях, которые незаметно переходили одни в другие вне времени и пространства…
София, когда над ней закрылась крышка камеры сенсорной депривации, тоже сначала погрузилась в темноту. Вода была равна температуре тела, и София быстро к ней привыкла, что практически сразу перестала ее ощущать. Как только мышцы тела полностью расслабились, а мозг перестал контролировать положение тела, София ощутила невероятную легкость в теле, будто она парит в пространстве, но каком-то неопределенном. София постаралась ни о чем не думать и вскоре будто задремала, только она не спала.
Михалева ощутила, будто она куда-то движется. Это было некое стремление. Так возможно было бы охарактеризовать это ощущение. Когда мы полностью ощущаем себя в трех измерениях и точно знаем (или хотя бы просто догадываемся), где находимся, то можем точно сказать, какое движение происходит. Хотя бы мы можем ответить на вопрос – движемся ли мы сами или находимся внутри чего-то, что движется. Если движение равномерное или прямолинейное, то оно ощущаться не будет, если не будет внутреннего перепада давления наподобие того, которое происходит при движении на качелях. София уже не думала о том, где она находится, забыла об эксперименте и не задумывалась о том, спит ли она.
София мысленно ухватилась за это стремление, которое уводило не ее тело, но ее душу – мысли, чувства и память, в неведомую даль – неведомую для Софии нынешней, но реальную для души Софии некогда ранее.
Вокруг темнота – не темнота, звуки – не звуки, просто мысли, но чьи-то голоса и чья-то память. Память Софии будто постепенно размывалась в этом стремлении – постепенно исчезали те особенные черты, которые делали Софию Софией Михалевой, и оставалось только то, что было накоплено к этому моменту ее душой. Все это богатство различными образами постепенно представало перед Софией красочной диорамой – диорама оставалась размытой и неопределенной до тех пор, пока София не концентрировала внимание на отдельной ее части, которая будто казалась ей знакомой, и тогда знакомые черты проступали, будто влага проступает сквозь тонкий лист бумаги. В центре этой диорамы были перемешаны все события Софии, которые были связаны с ее решениями, ее поступками и были наиболее значимы для нее, формируя личность. Среди них была ее квартира, в которой она выросла: ее сестра Даша, сама она маленькой девочкой и Дымок, удобно устроившийся на ее коленках, в руках Софии-маленькой была книжка «Алые паруса» Александра Грина, которую она читала вслух своей сестре Даше в один из вечеров; на кухне мама готовила еду и тяжело вздыхала, думая о том, как ее муж покоряет морские дали и когда он уже вернется, и его корабль сверкал отражением в кухонном окне, отражаясь в памяти мамы Софии, как о водную гладь. Будто поясом вокруг опоясывала квартирную сцену родительской квартиры Софии московская аллея, по которой София гуляла поздними вечерами вместе с Олегом Барским. Их лица светились счастьем. Эта аллея была длинной, но будто окружностью замыкалась в одной точке, где София и Олег стояли против центрального входа в университет, держась за руки. Наблюдая появление сцен этой удивительной диорамы, София будто протягивала руку к сцене в родительской квартире, и тогда эта сцена будто волна цунами поглощала ее, и София могла более детально изучить эту сцену, почувствовать не только себя маленькую, но ей передались чувства ее мамы, сестры Даши и даже котенка Дымка. Это было удивительно. Будто она посмотрела в калейдоскоп эмоций, чувств и желаний самой себя и тех, кто был рядом с ней. Она просто знала, о чем думали все участники сцены, что чувствовали и чего желали на тот момент. Это открытие нисколько не смущало Софию, ведь она и не помнила, что это удивительное ментальное место, в котором она очутилась по своей воле, – всего лишь часть эксперимента. Она не помнила ничего, что привело ее к этому моменту и этой ментальности, но осознавала, что она есть некое «Я», хотя и весьма размытое, нечеткое, неопределенное, будто облако в небе над землей, которое по воле ветра из отдельных кусков дыма становится чем-то вполне определенным в какой-то момент – например, зверьком или птицей, домиком или непонятным газовым диском, но в другой момент и вовсе бесформенным нечто.