— У нас в квартире заложник! – выкрикнул тот, который зашел в квартиру вторым. — Если сунетесь, мы их всех перестреляем! Здесь ребенок. – Он взял ребенка и выставил его перед собой. Они находились в коридоре.
Кира спустился на площадку шестого этажа и увидел выбитую дверь в одну из квартир, а также увидел, что в коридоре стоит ребенок – живой щит, взятый на прицел.
— Мальчик, если побежишь, то умрешь! Если дернешься, тоже умрешь! Если сделаешь, что-нибудь не так – умрешь! Твои родители тоже умрут!
Пацан стоял будто вкопанный, не мог издать и звука. Страх окутал его с ног до головы и сковал все мышцы, что пошевелиться не было никакой возможности; если бы и можно было бежать, то он не смог бы, и если бы ему сказали: «Беги!», то он не смог бы. Сами преступники были позади пацана, но находились за углом, держа перед собой женщину и мужчину.
В это время первая подгруппа, поднявшаяся на второй этаж, вела перестрелку, и, улучив момент, Ник забросил в квартиру светошумовую гранату. В помещении могли находиться заложники, но он точно знал, что они все еще в дальней комнате у окна с выходом на двор, так как один из его коллег из второй подгруппы передал ему эту информацию по рации. После этого первая подгруппа вошла в квартиру и ликвидировала двоих преступников, а заложников вывели на улицу и доставили к дежурившей неподалеку бригаде скорой помощи.
Теперь оставалось только двое преступников, занявших оборонительную позицию в трехкомнатной квартире на шестом этаже.
Увидев пацана, Воронцов застыл. У него уже тогда был сын, которому исполнилось пять лет, и Гриша вдруг представил, что перед ним стоит его Павлик.
— Не входите, если не хотите смерти невинных! – слышался голос из коридора.
— Тогда выходите и сдавайтесь! – сказал Воронцов, придя в себя.
Максим был с ним рядом.
— Внимание! Подгруппа один, оставайтесь у подъезда. Подгруппа два – пройдите на крышу через соседний подъезд и займите позицию на крыше, если удастся выманить преступников именно туда.
— Выходите и сдавайтесь! – громко и четко повторил Воронцов. — Если сдадитесь, то будете жить!
— Разве это жизнь – гнить в вашей тюрьме?!
— Это ваш выбор. Можете гнить в земле!
— Смотрю, смелый, да? Ты вообще кто? Господь-бог? Думаешь, сможешь без жертв? Я прямо сейчас могу прострелить пацану голову, а его матери перерезать шею!
Воронцов спустился на самую нижнюю ступень и показал пацану, чтобы тот лег на пол, но мальчик не двигался, и взгляд его был стеклянный.
— Чего молчишь, боец? Язык проглотил?
— А есть смысл с тобой говорить? Если есть, могу прийти.
— Ну иди сюда, только пустой! Сними броник и оставь оружие! Тогда поговорим!
— Жди, уже иду!
— Отставить! – строго-настрого приказал ему Сторожев, как командир группы.
— Если я не пойду, они там перестреляют всех, ведь понимают, что им не уйти, а так есть шанс договориться и вывести их на крышу, там Лор подстрахует, ведь их всего двое!
— А ты не подумал, что он просто хочет унести с собой в могилу побольше жизней, и твоя жизнь будет в его руках! У тебя сын, помнишь об этом?
— Этот пацан тоже сын своей матери и своего отца, которых также удерживают на прицеле эти уроды.
— Поэтому пойду я!
— Если придешь ты, они могут расценить это как нарушение договоренностей!
— Каких еще…
— Да!
— К добру ли это?! Бог с тобой, иди! Попробуй выманить их на крышу, скажи, что мы им организуем там вертолет, иначе они будут требовать карету к подъезду.
— Ты там уснул что ли, «капитан»?
— Иду.
Воронцов снял бронежилет и все оружие оставил Бате.
— Заходи с поднятыми руками, «капитан»!
Гриша зашел в квартиру. Перед ним стоял тот пацан и смотрел вперед, будто и не видел вошедшего.
— Все будет хорошо! – сказал ему Гриша, потом прошел еще вперед, чтобы обойти пацана, но ему запретили.
— Стой там! Тебя будет прекрасно слышно и с этого места, руки держи вверху. Ладони не сжимай и не разжимай, никаких телодвижений быть не должно, иначе пацан умрет!