Грише открылись и все другие комнаты, в которых выросла София, и настал момент, когда она подбежала к своей последней комнате, еще закрытой. София остановилась, повернулась к Грише и сказала ему, будто голосом с неба:
— В следующую комнату можешь войти только ты один!
Гриша не понимал, зачем ему идти в ту комнату, если в ней не будет Софии, но Михалева смотрела на него, и ее нежная и светлая улыбка подкупила отважного юношу – Гриша и сам не заметил, как слегка подрос, и как в его памяти воскресились все те светлые дни, которые он прожил вместе с Ниной, что его уже нисколько не смущало.
Воронцов сделал несколько шагов вперед, но все еще не решался открыть дверь, он еще раз посмотрел на Софию, и она кивнула ему. Гриша вернул взгляд на дверь и увидел, как из всех щелей, как боковых, так и из-под самой двери, доносится алое свечение. В душе Гриши возникло новое, еще незнакомое ему ощущение, будто ощущение некоего величия, но без последующего развития, будто посмертного. Воронцов открыл дверь и увидел впереди набережную Невы, а на реке фрегат с алыми парусами, почувствовал легкий бриз, потом более сильное дуновение ветра и вслед за ним резкий порыв, будто штормовой, который и перенес Гришу на корабль. Стояли белые ночи, вокруг по всему горизонту были салюты, играла музыка, были слышны восторженные голоса – атмосфера праздника опьяняла.
Гриша пытался найти Софию, ведь он не сомневался, коли ее комната, то она должна быть здесь, но он также помнил, что она не стала входить в последнюю дверь, а осталась в коридоре. Гриша пробирался сквозь толпу выпускников, пытаясь пройти весь корабль с одного конца на другой, потом влезть на мачту, чтобы с высоты разглядеть всех на этом галиоте.
К множественным хлопкам и взрывам Гриша уже привык, но вдруг прогремел один большой взрыв, весь горизонт озарился яркой вспышкой, после чего все вокруг вышло из равновесия и Гриша упал в воду. Он видел, что вместе с ним в воду падали и все те, кто находился на корабле – среди других он также увидел и Софию. Его сердце налилось кровью, и в груди перехватило дыхание. Воронцову заложило уши от взрыва, по телу будто пробежал электрический ток, сосредоточившись в самой его макушке – в глазах потемнело, потом Гриша стал различать голоса, и темнота постепенно стала сменяться ярким белым светом, исходящим от ламп в палате интенсивной терапии.
Воронцов пришел в сознание. Пока он еще чувствовал во всем теле необъяснимую легкость, голова его тоже была еще легка – результат действия обезболивающих препаратов, однако говорить он еще не мог, да и слышал голоса будто отдаленным эхом. Однако тот факт, что он пришел в сознание, не мог не обрадовать медперсонал. Эдуарда Викентьевича проинформировали об этом событии и Громов, когда пришел в палату к Воронцову, произнес свою любимую фразу, специально заготовленную на такие случаи:
— Ну что, голубчик, с возвращением!
Эдуард Викентьевич осмотрел больного, параллельно медсестра взяла у пациента кровь из вены; Гриша хотел что-то сказать, но у него получалось только слегка хрипеть и стонать, потому Громов добавил:
— Не спешите, голубчик, успеете сказать еще, успеете! Нам с вами сначала необходимо пройти ряд восстановительных процедур, иначе как же мы сможем с вами нормально общаться, да?