— Только Сомов-старший. Взрывной волной его отбросило к краю крыши, он не удержал равновесия и…
— Подожди! Какой крыши? – в памяти Воронцова все еще были свежи воспоминания последней сцены сна, которую он принимал за реальность. — А корабль?
Сторожев опешил.
— У тебя голова не кружится? – спросил Максим своего коллегу, так как начинал серьезно беспокоиться за его здоровье, в основном за психическое; Максиму начинало казаться, что о ясном сознании у Гриши не может быть и речи, однако, он не спешил с выводами и спросил напарника:
— А что последнее ты помнишь?
Воронцов стал отвечать, не задумываясь, – он говорил, что был на корабле, какой-то праздник, потом произошел взрыв, и многие упали за борт, в том числе и он, ведь именно поэтому он оказался в больнице.
— Дела… – протянул Сторожев. – Ты еще кому-нибудь рассказывал об этом?
— Еще нет.
— Пока не говори.
— Почему?
— Потому что это было только в твоей голове.
Воронцов испугался слов Максима. Он помнил, кто был такой Сторожев, но далее в своей памяти еще не разбирался, так как держался за последнее воспоминание, которое, как он думал, было реальным, чтобы не потерять его, не упустить деталей, а теперь ему говорят, что этого не было. Как такое возможно?
— Может, это был сон? – предположил Сторожев.
Воронцов опустил голову, его взгляд был куда-то в дальний край кровати, где были его ноги. Сторожев сидел на стуле возле кровати Гриши.
— Подумай, что еще ты помнишь? Где ты был до корабля?
Воронцов задумался. Он напрягал свою память, чтобы все вспомнить, но все мысли и возможные образы расплывались в каком-то алом тумане.
— Но ты же помнишь, кто я? – спросил Сторожев. — Или из вежливости разговор поддерживаешь?
Воронцов перевел взгляд на Сторожева, потом ответил:
— Помню. Батя!
Сторожев заулыбался.
— Ну а свой позывной-то помнишь?
— Кира.
— А что еще о себе помнишь?
Воронцов задумался. Сторожев выждал несколько минут, потом помог коллеге:
— Свою жену помнишь? Ты вообще помнишь, что женат, что у тебя сын?
Воронцов снова встрепенулся, но ответил:
— Нина и сын Пашка.
— Браво! Так, в чем же дело? Почему ты говоришь о каком-то корабле? Мы в море не выходили.
— А это было и не в море.
— Стоп! Во-первых, этого не было, и это был твой сон!..
— Пусть сон. Но это было на Неве, здесь, в Питере!
— В Питере?.. – Сторожев тоже задумался, ему интересно было понять – то, о чем рассказывал Гриша, был его сон или далекие воспоминания. — Корабль… праздник… Нева… Может, это выпускной для старшеклассников? Может, это «Алые паруса»? Только праздник давно отменили, но отмена праздника не была связана ни с каким взрывом.
Воронцов будто прозрел:
— Да! Это был праздник, но… потом… что-то случилось, был какой-то взрыв… больше я ничего не помню… помню только, что тонул… другие тоже тонули… София…
— Кто?
— Никто… – Воронцов уже начинал сомневаться, что это его воспоминание имеет хоть какое-то отношение к реальности.
— Подожди, я не помню, чтобы хоть в какие-то года на «Алых парусах» был зафиксирован взрыв и погибшие.
Сторожев тоже стал напрягать свою память.
— Наверное, это был сон. Просто кошмарный сон! – согласился Воронцов с таким положением дел.
— Да, думаю, это так. О таком громком происшествии знал бы весь город. Какой там город! Знала бы вся страна, весь мир!
Они успокоились, однако тот факт, что память Гриши была «смазанной», если можно так выразиться, беспокоила как самого Воронцова, так и его коллегу и командира группы Сторожева.
— Если я могу что-то вспоминать, когда мне рассказывают, может, если ты мне расскажешь, что произошло, то я все вспомню? – рассудил Воронцов и устремил свой взгляд на коллегу.
Сторожев молчал, он думал. Если он расскажет Грише свою версию, то это будет предвзято, ведь сам Сторожев еще находится под следствием, вернее, в процессуальном порядке на доследственной проверке. Командир обязан быть объективным, и Сторожев не хотел допускать еще одну ошибку, потому ответил пострадавшему коллеге: