Но уругваец поймет уругвайца.
Монтевидео оказался на краю озонового слоя атмосферы. К западу от него простираются сухие льды Аргентинских пустынь. На востоке бушуют кипящие воды Южной Атлантики, из-под которых вырастает новый материк. С юга циклоны и смерчи нередко приносят «звенящий» песок Антарктиды…
Уругваец поймет уругвайца: купол Монтевидео воздвигался руками аборигенов, не пожелавших принять ни мудрый совет, ни сыновнюю помощь Диаспоры. В конце концов, диаспориане сами возвели второй купол на севере бывшего Уругвая. Но этот «Малый Монтевидео» (который, кстати, прочнее и вдвое просторнее «старого») до последнего времени оставался практически незаселенным. Зато теперь «старый» Монтевидео — это действительно старый Монтевидео: один из немногих, почти полностью и почти достоверно восстановленных городов Земли.
Лео Кристоф Саргасса — уроженец «старого» Монтевидео, и всю свою сознательную жизнь он провел в восстановленных припортовых кварталах. Его интерес к истории не случаен.
Родной купол он покидал только дважды: шестнадцатилетним юношей принимал участие в «народных раскопках» Минаса, а тремя годами позднее — в подводной экспедиции на дно Фолклендской (Мальвинской) впадины.
Как литератор Лео состоялся очень рано: уже к 17 годам были написаны и частично опубликованы его «Камни теряют память» — небольшие выразительные зарисовки (скорее ностальгического, чем исторического характера) из жизни докатастрофного Уругвая. Впоследствии Лео Саргасса объединил их в цикл и напечатал отдельным изданием, скрупулезно восстановив первоначальный текст (с начинающим литератором не церемонились и редактировали все кому не лень). Первой его крупной вещью был «Архипелаг боли» — повесть, посвященная давно забытой (а может, и вовсе не бывшей) «двухнедельной войне» между Британией и Аргентиной в конце предгероического XX века. Эту свою работу он не любил и не переиздавал ни разу, ссылаясь на то, что потерял черновики.
Постепенно расширяя географический диапазон своего творчества, Саргасса издал: «99 лет» (очерк истории Панамского канала), «Прямые дороги лжи» (хроники революций и диктатур в странах Латинской Америки), «Айсберг, айсберг!» (лирическая драма, развернутая на фоне грандиозной войны за Аляску в середине XX века — на этот раз, действительно, никогда не бывшей войны), «Рисунки венского еврея» (альтернативная биография Гитлера)…
Небольшой по объему, но очень насыщенный людьми и событиями роман «Твои генералы» (биография Наполеона Бонапарта, исполненная в необычной манере — от второго лица) знаменовал собою двойной поворот в писательской судьбе Л. Саргассы. Во-первых, его перестали править: он приобрел достаточную известность, чтобы диктовать свои условия издателю. А во-вторых, он наконец взломал не только географические (Западное полушарие), но и временн`ые рамки, выйдя за пределы излюбленного XX века. Причем, в обоих направлениях: горечь «Твоих генералов» явственно перекликается с настроениями конца Героического XXI века, а в уста одного из ближайших сподвижников императора автор не случайно вкладывает упрощенную формулировку Теоремы Геделя-Тяжко: «Экспансия асимптотически предельна»… В этом же романе впервые, но пока что не в полную силу прозвучали два немаловажных для будущего автора «Я червь, я Богъ» мотива: мотив фатальной предопределенности Истории — и связанный с ним мотив поиска «народа-мессии», якобы ответственного за эту предопределенность.
Так, незримые собеседники Бонапарта (его генералы и маршалы, живущие или погибшие в других, альтернативных нашему, мирах) попрекают своего императора чем угодно, но не итогами русской кампании 1812 года. «Русская» тема замалчивается так старательно, что становится едва ли не главной в романе. Более того: один из маршалов, обмолвясь, называет себя «сибирским наместником» — и тут же дается понять, что именно в его альтернативном мире, где даже Сибирь на какое-то время стала французской колонией, империю Бонапарта постиг особенно убедительный крах. Все и везде могло быть по-другому, карту любой страны можно было перекроить вовремя сказанным словом и вовремя сделанным жестом — но не России!
Разумеется, оба мотива были замечены критикой, и в Лео Саргассу немедленно полетели язвительные стрелы. Если бы он адекватно реагировал на уколы, он стал бы похож на ощетиненного дикобраза. Но его отношения с критикой были сложными… Точнее, отношение критиков к нему было сложным. Сам Лео просто перестал их замечать — сразу, как только переиздал свои первые книги с восстановленным авторским текстом. И лишь однажды он обронил в интервью несколько фраз, адресованных, по всей видимости, именно критикам: