А однажды в Рио нас водили на экскурсию в Дом Скаутов — подростков от восьми до пятнадцати лет. Там, в этом их Доме, тоже было все — даже больше. В том числе специальные комнаты для девочек: привести себя в порядок, причесаться и не только. У девочек сложный организм, не то что у мальчиков… Вот только запашок в специальной комнате был примерно как здесь, и проблема ранней беременности у скаутов ничуть не менее остра, чем у других детей, не состоящих в этой организации. Не знаю, к чему это мне вдруг вспомнился Дом. Не к тому ли, что природа всегда и обязательно возьмет свое — не налогами, так рэкетом?.. А вот интересно: Гога сам придет обслуживать, или пришлет полового? Вообще-то, Гога не любопытен. Он профессионал и берет свои проценты за доверие.
— Виктор? — позвала Хельга.
— Да? — сказал я, не оборачиваясь.
— Ты запутался в значках.
— Не понял.
— Я не знаю, как объяснить. Посмотри на меня.
Я посмотрел на нее. Ее зеленые глаза не смеялись надо мной, не осуждали меня и даже не жалели. Они просто сообщали мне, что я запутался в… То, в чем я, по мнению Хельги, запутался, было похоже на парамуширские «снежинки». И на «злой тюль», тоже парамуширский. По крайней мере, именно их рисовали ее глаза. Глаза, которые ни «снежинок», ни «злого тюля» ни разу не видели. Не могли видеть…
— В чем я запутался? — переспросил я.
— Их очень много, — вздохнула Хельга. — Хотя на самом деле их нет. Их больше, чем комаров в июне. Но комары-то есть, они живые и голодные. А ты запутался в том, чего нет. В значках…
— В словах? — догадался я.
— Это не только слова. И слова — не всегда значки.
— В мыслях?
— И не только мысли… Когда ты меня первый раз поцеловал, это был значок. А потом, возле вахты — почти поцелуй.
— Живой и голодный, — пошутил я. — Как ты сейчас.
— Да. Когда ты увидел меня голую на столе, тоже произошло что-то живое. Но ты отвернулся, и значок его съел: живое стало значком. И когда я уронила платье, это уже был значок.
Надо полагать, что на лестнице, когда я взял ее на руки и чуть не «засветился», тоже случилось что-то живое, подумал я. Но говорить об этом не стал.
— Я понял, Хельга, что ты называешь «значками», — сказал я. — Может быть, их действительно нет, и может быть, они действительно едят живое. Но без них, согласись, было бы трудно прожить.
Улыбка мичмана… Без этого «значка» он бы давно загнулся — и водка не помогла бы. С йодом.
— Я не говорю, что они не нужны, — сказала Хельга. — Но в них бывает легко запутаться, и ты запутался. Этот ваш Клуб — очень большой и путаный значок. Целая туча значков, которые сплелись и копошатся! Он вам очень нужен, вы без него не можете прожить. Но в нем… Не вижу, как в музее, наверное, он далеко от этой комнаты — но здесь очень давно не было ничего живого. Только значки и люди в сетях значков.
Я вспомнил бар: Хельга хрипло хихикает и виснет у меня на плече, ветераны понимающе не замечают нас, а Гога, болтая со мной о погоде, двигает мне по стойке ключ от номера и шепчет два слова: «дежурный» и «двадцать»…
— А Гога живой? — спросил я. — Или он сам — значок?
— Живой. Но Георгий в них не путается. Их нужно любить или ненавидеть, чтобы запутаться в них… Сейчас постучит.
— Как? — не понял я.
— Георгий сейчас постучит в дверь. Обе руки заняты, идет и думает: постучать ботинком или положить на пол то, что в руке… Спина болит нагибаться — продуло вчера, а ты не обидишься, если ботинком…
Гога постучал ботинком.
— Делай «значок»! — скомандовал я Хельге, кивнув на кровать, а сам расстегнул рубашку до пояса и, не спеша, пошел открывать.
Выходит, Гога оказался любопытен…
Глава 9. Говорите молча
На левой руке Гога держал поднос, а в правой объемистый сверток. В номер он, как ни странно, заходить не стал: стоял сбоку от двери и скучно смотрел перед собой, вдоль коридора, отражая в стеклах пенсне и в лысине ровно светящийся розовым потолок.
Я взял у него поднос и осторожно поставил на колченогий столик в номере, возле кровати, а потом вернулся за свертком.