ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Одри две недели жила мыслями о выходных, ожидая встречи с девочками. Она писала им каждое утро, сидя у камина в маленькой гостиной Сисли. Все время шел дождь, было сыро и холодно. Она чувствовала потребность писать, чтобы поддерживать связь с детьми, хотя у нее не было никаких новостей. Алисия дважды написала матери, потому что по субботам всех девочек обязывали писать родителям, и одно письмо попросила сохранить для Мерседес.
Леонора писала маме ежедневно. Ее письма были длинными и поэтичными. Она рассказывала о своих новых друзьях и мисс Райд, которая ей очень нравилась, о катаниях на пухленьких пони в школе верховой езды, где они скакали рысью и легким галопом, преодолевая красные и белые барьеры. Леонора вспоминала свои верховые прогулки в Аргентине и приходила к выводу, что в Англии катание на лошади доставляет ей больше удовольствия, потому что инструктор Франки добр к ней и хвалит перед одноклассницами. Она пошла учиться играть на фортепиано, и ее взяли в хор. Но больше всего девочке нравились уроки рисования. Кроме того, Леонору вместе с тремя другими девочками избрали в арт-группу. Они должны были по субботам проводить занятия арт-клуба и следить, чтобы по окончании уроков все комнаты для рисования были чистыми. В качестве вознаграждения раз в неделю с ними занималась миссис Августа Гримсдэйл, которая приносила пирожные и разрешала называть себя Гуззи. Она носила длинные цветные платья, а ее бусы свисали до талии, как у тетушки Эдны. Леонора не писала, как сильно скучает по маме, потому что не хотела ее огорчать. Умолчала она и о том, что Алисия стала «живым барьером», потому что знала, как сильно Одри расстроится. Вместо этого Леонора рисовала на бумаге цветочки, сердечки и раскрашивала их красным карандашом. Единственным свидетельством ее тоски по дому были многочисленные чернильные кляксы на бумаге. Одри точно знала, что это — следы детских слез.
Сисли бегала по дому, одетая в свободные брюки и небесно-голубую рубашку Марселя, завязанную узлом на талии. Эта рубашка напоминала ей о нем всякий раз, когда она видела свое отражение в зеркале в прихожей. Она помогала Панацелю и Флориену в саду подстригать живые изгороди, собирать яблоки, сливы и ежевику до тех пор, пока кладовая не наполнилась до отказа дарами осени. Она покатала Одри по окрестностям. Фермеры заканчивали уборку урожая с помощью зеленых комбайнов, напоминающих свирепых животных, прокладывающих себе путь по цветущим льняным и рапсовым полям. Сисли рассказала Одри, что эта земля принадлежит ей, но с тех пор как восемь лет назад умер ее муж, вместо нее на полях работает Энтони Фитцхерберт, ее сосед.
— Фермерство приносит мало денег, но я, по крайней мере, сыта, одета и обута. Кроме того, могу содержать дом. Я не покину Холхолли-Грейндж ни за что на свете, — сказала она. — Тем более это все, что у меня осталось от покойного Хью.
О своем покойном муже Сисли говорила редко. Может быть, в этом был свой резон, ведь Марсель на своем чердаке слышал каждое слово, сказанное в гостиной. Одри понимала, что каждый нуждается в том, чтобы любить и быть любимым, и ей хотелось верить, что Марсель добр к ее золовке, хотя было совершенно очевидно, что в основе их отношений лежит физиология, а не родство душ.
Марсель спускался вниз, чтобы поесть, но даже еду часто забирал к себе в студию — не говоря ни слова, ставил тарелку на поднос и исчезал. Сисли, похоже, не возражала. Им было достаточно ночного общения — она всегда спускалась к завтраку сияющая и помолодевшая, как Барли после долгих прогулок по лесу. Ее глаза блестели, щеки горели, а улыбка становилась немного вызывающей. Так что некий фантом любви все-таки бродил по дому, напоминая Одри о том, что она сама когда-то имела и потеряла.
Похоже, в доме была всего одна фотография Луиса, та, что стояла на пианино. Сердце Одри разрывалось на части всякий раз, когда она на нее смотрела. Но однажды, перебирая книги, на старом кленовом столике в библиотеке она обнаружила несколько потрепанных фотоальбомов. Понимая, что ее любопытство можно счесть неприличным, она рискнула попросить у Сисли разрешения их полистать. К ее облегчению, Сисли была только рада посидеть с ней у камина.
— Я понимаю, тебе хочется увидеть Сесила маленьким, — сказала она, поудобнее устраиваясь на софе.
— Да, — соврала Одри, едва сдерживая нетерпение.
Сисли открыла альбом и стала медленно перелистывать страницы. Там были фотографии родителей, маленького Сесила, маленькой Сисли, их дома, который был таким же большим и неприветливым, как Коулхерст-Хаус. Одри грызла ногти от нетерпения. Ей хотелось, чтобы Сисли переворачивала страницы быстрее. Она делала соответствующие комментарии, вздыхая при виде Сесила в платьице для крещения, любовалась оживленным личиком Сисли, которую засняли сидящей на большом черном горшке, восхищалась вычурной элегантностью нарядов их матери. Наконец они дошли до черно-белых фотографий Луиса. На них ему, наверное, было около шести месяцев. Как мало он изменился! На фотографии он предстал перед ней малышом с белоснежными кудряшками и мягким податливым тельцем. Пытливое и невинное выражение застыло в больших вопрошающих глазах. Уже тогда он жил в своем собственном мире, такой уязвимый, такой незнакомый, такой ранимый… Сердце Одри вспомнило мужчину, которого она полюбила. Но в душе он остался ребенком, нуждавшимся в ее любви и заботе.