— О чем ты думаешь? — спросил Луис.
— О том, насколько коротки наши жизни в этом огромном мире.
— И насколько ничтожны! Иной раз людям приходится взбираться на горную вершину, чтобы прочувствовать это.
— Или увидеть необъятный океан… — При виде его улыбки Одри затрепетала от счастья.
— Любовь моя, ты же знаешь: красота рождает мечту, — сказал он, а она повернулась к нему и посмотрела с грустью.
— Теперь знаю. Если бы только я знала это раньше… Но тогда я считала, что мир начинается и заканчивается в Херлингеме.
— Не важно. Сейчас мы вместе, а значит, все остальное не важно… — И он снова повторил: — Я люблю тебя и буду любить всегда.
Усадьба «Да Магдалена», расположенная посреди бесплодной пампы, была подобна цветущему оазису. За оградой росли высокие деревья, отовсюду доносился птичий гомон. Аромат эвкалиптов проникал в окно вместе с запахами конюшни и выделанной кожи. Они проехали по пыльной аллее, обсаженной лиственными деревьями paraisos. У дома их встретила свора собак, при виде которых Одри вспомнила о собаках Сисли. Ее псы были более толстыми и холеными по сравнению с этими худосочными дворнягами, громким лаем возвещавшими хозяину о прибытии гостей.
Они остановились в тени деревьев. Из дома, крича и размахивая руками, выбежала темнокожая служанка в бело-розовой форме и попыталась утихомирить и разогнать собак.
— Добрый день, сеньор Форрестер. Сеньор Рибальдо ждет вас на террасе, — сказала она по-испански, обнажая в улыбке беззубые десны.
Перед ними предстало желто-белое здание в колониальном стиле, крыша которого была покрыта поблекшей зеленой черепицей. Дом был старый и явно нуждался в покраске, но жасмин, вьющийся по стенам, и пчелиный гул заставляли забыть о ветхости и придавали ему очарование и индивидуальность.
Горничная проводила гостей до террасы, где, попивая кофе, сидел жилистый господин лет семидесяти. На нем были серые штаны индейцев гаучо — собранные в складки у талии и с пуговицами на лодыжках, а на широком кожаном ремне поблескивали серебряные монеты. Обут он был в стоптанные черные мокасины, над которыми виднелась его смуглая иссохшая кожа, напоминающая цветом местный грунт. Увидев Луиса, он рывком встал и тепло улыбнулся.
— Луис, дружище, как я рад тебя видеть! — Он заключил Луиса в объятия и по-дружески похлопал по спине. Затем его блестящие карие глаза остановились на Одри, и пепельно-серые брови приподнялись от восхищения.
— А это, выходит, та женщина, о которой ты мне рассказывал!
Одри покраснела от смущения.
— Гаэтано, это Одри Форрестер, моя невестка, — представил свою спутницу Луис.
Гаэтано кивнул, и в его старых глазах блеснуло сожаление:
— А, понятно… Очень красивая и столь же неприступная. Всегда приятно видеть такую красавицу. — Он поцеловал Одри, и еще некоторое время на щеке слегка саднили маленькие ранки, оставленные его колючей щетиной. — Друзья, выпейте со мной. А потом уж я оставлю вас в покое и вы сможете наслаждаться моей фермой до самого обеда. Эль Чино, мой повар-гаучо, поджарит для вас мясо, а Констанца уже приготовила десерт. Я хочу, чтобы сегодняшний день был особенным. Жизнь — это череда мгновений, так пускай это мгновение запомнится вам надолго.
— Луис наверняка говорил вам, что мы познакомились в Мексике, — обратился Гаэтано к Одри, присаживаясь и возвращаясь к своему кофе. — Он — необыкновенный парень. Можете себе представить, как это сложно — обучать глухих детей музыке? Кто осмелится взяться за такую, казалось бы, невыполнимую задачу? Тем не менее глухие слышат сердцем. И в то же время сердца многих людей с абсолютным слухом абсолютно глухи к музыке.
Одри посмотрела на Луиса, в ее улыбке читалась гордость.
— Луис — настоящее чудо, — согласилась она. — Он научил меня играть на пианино так, как я никогда прежде играть не решалась.