После обеда Гаэтано скрылся в доме. Пришло время сиесты. И Одри вдруг смутилась, не зная, куда деть глаза и руки. В их распоряжении была вся вторая половина дня — долгие свободные часы с глазу на глаз. Луис ощутил ее замешательство. Он понимал, что происходит с возлюбленной. Их пальцы переплелись.
— Идем искупаемся, а потом немного поспим на солнце у пруда. У нас впереди целый день, и я не хочу, чтобы твоя совестливость помешала тебе получить удовольствие от каждой минуты.
Одри кивнула, соглашаясь. Она была благодарна ему за то, что ей не пришлось ничего объяснять. Ей не хотелось вести себя недостойно в чужом доме, как бы снисходительно ни относился к этому его хозяин. Она хотела заняться с ним любовью, но только не здесь. Она вновь поймала взгляд Луиса и мысленно спросила, как ему удалось научиться так хорошо ее понимать. Но ответом ей был лишь блеск его глаз, тревожные глубины которых скрывала пелена чистого счастья.
Они легли, обнявшись, на траву у затянутого водорослями пруда. Его берега, ранее выложенные булыжником, осыпались. Гаэтано был слишком стар, чтобы плавать, и поэтому пруд выглядел заброшенным и всеми забытым. Только дети-гаучо временами прибегали сюда поиграть, когда жара становилась невыносимой. Громадный куст гардении подставлял свои лепестки солнечному свету и наполнял воздух своим густым ароматом, пчелы негромко гудели среди цветов в поисках пыльцы. Пасекой занимался сын Эль Чино, Гонсало. Одри с Луисом поплавали в мутной воде, а потом заснули. Они спали сладко и спокойно, но когда, проснувшись, обнаружили, что уже начало смеркаться, тоска опять взяла их в свой плен. Они понимали, что день подходит к концу и им пора возвращаться домой. Как бы сильно они ни хотели продлить этот день, солнце неумолимо садилось за кроны деревьев, а воздух становился все холоднее.
Констанца подала чай на террасе. Гаэтано вернулся после своего дневного отдыха. Он сразу отметил их подавленное настроение, ибо, утратив одно из чувств, он приобрел новое — интуицию, и научился блестяще ею пользоваться. Исходя из того, насколько хорошо он знал Луиса и мог понять Одри, Гаэтано предложил им выпить чаю в доме.
— Мне нужно кое-что вам показать, — сказал он.
Гости последовали за хозяином в темную гостиную, моргая, чтобы глаза поскорее привыкли к полумраку. В комнате пахло нафталином и старостью, вдоль стен тянулись книжные полки. Но пианино, почти погребенное под кипами бумаг, они оба заметили сразу.
— Оно принадлежало моей жене, — сказал Гаэтано, указывая на инструмент. — Детям оно не нужно. Сыграете для меня?
Одри нахмурилась, обернувшись к Луису, потому что Гаэтано, конечно же, не мог услышать ответа. Будто почувствовав ее растерянность, Гаэтано приложил ладонь к своей груди и задумчиво улыбнулся Одри:
— Я слышу сердцем, Одри. Сердцем!
Луис не колебался ни секунды. Он придвинул кресло, потому что фортепьянный стульчик был слишком мал для них двоих, и заиграл. Гаэтано запрокинул голову и улыбнулся, узнав первые аккорды. Одри подсела и положила руки на клавиши. Луис кивнул ей, и лицо его внезапно оживилось. Она набрала полную грудь воздуха, потому что в последний раз, когда она играла их с Луисом мелодию, на душе у нее был камень. Теперь же она играла, испытывая радость пополам с печалью, ибо в мелодии этой звучала любовь, обреченная оставаться тайной.
Стоило Гаэтано посмотреть на них, как глаза его наполнились слезами. Как же ему хотелось слышать ушами, но все, что у него было, — это сердце, которое подводило его все чаще.
Когда пришло время уезжать, он тоже был опечален и обнял их, как родных детей.
— Пожалуйста, приезжайте еще, — умоляюще сказал он. — Когда угодно. Я всегда здесь. — Они пообещали, что непременно приедут, и они его не обманывали — здесь, в «Да Магдалена», можно было спрятаться от душащего внешнего мира, и им действительно хотелось сюда вернуться.