Все были приглашены на Каннинг-стрит, в дом, который на этот раз гудел звуками праздника, а не сотрясался от скорби, как это было шестнадцать лет назад. Тетушка Хильда с легким негодованием посматривала на Луиса, Нелли следила за каждым его шагом даже из противоположного конца комнаты. Неунывающая тетя Эдна старалась всех развлечь, хотя ноги у нее подкашивались всякий раз, когда она вспоминала о том, что Одри и Луис сидят на вершине спящего вулкана. Неприятно было также видеть, какими большими порциями Сесил поглощает алкоголь. Руки при этом у него подрагивали. «А ведь он когда-то был так уверен в себе, был таким видным мужчиной! — думала Эдна с грустью. — Куда же подевался прежний Сесил Форрестер?»
Одри сидела на диване. Эмма Леттон подсела к ней. Ее дети носились по комнате, допивали остатки вина в бокалах и поедали empanadas.
— Ты, наверное, жутко скучаешь по девочкам? — спросила она, беря Одри за руку, желая подбодрить ее.
— Да, — ответила Одри. — Как я ни стараюсь отвлечься, мои мысли — лишь о них. Что же мне делать? Дети для меня — все, и теперь моя жизнь пуста.
— Могу представить, как бы я мучилась, если бы Томас отправил наших детей за границу! Я бы просто умерла от тоски.
— Хуже всего тишина. Гнетущая тишина в доме. Мне так одиноко!
— А почему бы вам не завести еще одного ребенка?
— Что?
— Ну да. Ты еще молода. Может, попробуешь родить сынишку?
— Чтобы Сесил и его отослал подальше от дома? Сомневаюсь, что я смогу еще раз это пережить.
— Конечно, сможешь.
— Я бы не хотела рожать ребенка, чтобы заменить им Алисию и Леонору. Девочки могут подумать, что я их больше не люблю.
— А я полагаю, они будут очень рады.
— Тогда получается, ты знаешь Алисию гораздо хуже, чем я думала! — засмеялась Одри. — Она будет в ярости! А Леонора страшно обидится. Я не могу так с ними поступить. «А кроме того, — хотелось ей добавить, — нельзя сказать, что мы с Сесилом разошлись как в море корабли. Мы никогда и не приближались друг к другу!»
Звуки музыки внезапно заглушили многоголосую болтовню гостей.
— Кто это играет? — спросила Эмма, которой с ее места не было видно пианино.
— Луис, — ответила Одри.
Эмма восхищенно вздохнула.
— Он играет замечательно! — вырвалось у нее.
Голоса почтительно стихали по мере того, как музыка распространялась по комнате. Наконец, замолчали последние.
— Что происходит? — воскликнула Диана Льюис. — Кто-нибудь умер? Почему все на меня вытаращились, бога ради?
Шарло подбежала к ней, заботливо обняла и увела в прихожую.
Одри впервые слышала в исполнении Луиса классическое произведение — «Варшавский концерт». Он играл с таким упоением, что в скором времени все гости притихли, позволяя музыке увлечь их в неведомые дали и вдохновить на незнакомые доселе чувства. Всех глубоко тронула своеобразная музыка Эддинсела и необычайная эмоциональность, с которой Луис играл свою вариацию. Всех, за исключением Дианы Льюис, продолжавшей неистовствовать в коридоре. В этой музыке она не была способна услышать ничего, кроме нервирующего шума.
— Почему же он не играл подобные вещи в клубе? — тихонько спросила Шарло у супруга.
Старый полковник пожал плечами.
— Талантливый парень, вне всяких сомнений, — громким шепотом ответил он, и ей пришлось согласиться.
Луис очень изменился с того времени, как оставил их лицом к лицу со смертью Айлы. Он больше не казался таким беспокойным. Взгляд Одри пересекся со взглядом Сесила, наблюдавшего, как она рассматривает Луиса. Она отвела глаза. Совсем скоро она нарушит супружескую верность. Одри чувствовала себя виноватой, и смотреть на мужа ей было нестерпимо больно. Сесил же перевел взгляд на брата и безропотно поник.
Поздно вечером Одри, бесшумно ступая, пробиралась по коридору в темноте. Именно так она когда-то бегала к Луису на ночные свидания в саду под вишней. Теперь, правда, она рисковала большим. Мрачные воспоминания о судьбоносной беседе в церкви подтолкнули ее к решительным действиям: неслышно, чтобы не разбудить Мужа, Одри прокралась к двери спальни деверя и постучала. Ей приходилось напрягать слух, потому что стук ее собственного сердца рикошетом отскакивал от тишины на лестнице и отзывался у нее в ушах, заглушая все прочие звуки. Одри вспоминала день, проведенный ими в деревне, когда они наслаждались блаженством близости без свидетелей, а она изнемогала от стыда. Теперь же момент казался ей подходящим, несмотря на то, что рядом, в доме, Сесил спал, не зная о том, что его жена в эту минуту делает первый решительный шаг к расставанию. Она помедлила у двери. Она знала, что поступает подло, но старалась не думать о муже и детях. В памяти возникло улыбающееся лицо Айлы. «Ты должна быть смелой, чтобы следовать велению своего сердца», — сказала она тогда, и голос ее звучал сквозь годы, дабы напомнить Одри о скоротечности бесценной жизни и о любви, важнее которой нет ничего. Она будет жить для себя, а не для других. Разве она не заслужила этого после всех пережитых страданий?