— Я бы тоже хотела быть цыганкой, — говорила она. — Мне бы очень хотелось жить в фургоне и работать в саду. Это было бы так замечательно!
А Алисия и Мэтти надменно морщили носики и издевались над ней.
— Ты такая простушка, — злобно дразнили они Леонору. — Мы хотим чего-то достичь в жизни, стать знаменитыми, не то что какие-то глупые цыгане, которые ковыряются в земле, глядя, как жизнь проходит мимо!
К огромному удивлению Сисли, Леонора, тем не менее, продолжала смотреть сестре в рот, не требуя ничего взамен. Она не обижалась на Алисию, хотя, вне всяких сомнений, насмешки сестры причиняли ей боль. Проходило совсем немного времени, и Леонора, снова спокойная и полная внутренней уверенности и достоинства, добродушно виляла хвостиком, совсем как Барли, пес Сисли.
Сисли ужасно привязалась к Леоноре. Она была такой славной девочкой, к тому же совсем не избалованной, в отличие от сестры. Своей безграничной любовью Одри невольно испортила Алисию. Той, конечно, повезло — она родилась красавицей, но все же самым главным достоинством обладала Леонора — она была красива душой. По правде говоря, Сисли проводила Алисию с легким сердцем. Но стоило ей выглянуть в сад, как сердце ее сжималось от тоски — там были только Панацель с сыном, а маленькая девчушка с нежным личиком и ласковой улыбкой, хотевшая так мало — вести простую жизнь в цыганском таборе, уехала. Барли тоже скучал по Леоноре. Обычно он днями лежал на траве, ожидая, когда она, одетая в грязные джинсы и резиновые сапоги, поведет его на долгую прогулку по лесам и полям. Теперь пес вяло трусил вслед за Сисли, но было очевидно, что прогулка не доставляет ему никакого удовольствия.
Сисли отвезла близняшек в аэропорт и проводила до самого трапа. Девочки сходили с ума от волнения и бегали вокруг нее, точно щенки. Сисли пришлось отчитать Алисию за то, что она издевалась над Леонорой, взявшей с собой в салон своего Потрепанного Кролика.
— Иногда ты бываешь бессердечной! — воскликнула она раздраженно. — А когда ты поступаешь бессердечно, то выглядишь настоящей дурнушкой. — Сисли надеялась, что страх показаться непривлекательной охладит пыл Алисии, ведь она была очень тщеславной девочкой.
Теперь она вернулась домой. Там ее ждали безмолвие и холод. Страшный холод. Сисли разожгла камин, натянула сразу несколько свитеров и принялась ходить по комнате, чтобы согреться. И только Марселю, который долго жаловался, что ему приходится откалывать лед от стакана, чтобы опустить туда кисточку, была позволена роскошь использовать газовое отопление.
— Я просто не могу писать, когда руки мерзнут, топ amour, — жаловался он, глядя на нее своими темными галльскими глазами. — И я не могу всякий раз звать тебя и просить, чтобы ты согрела мое дрожащее от холода тело! Хотя я и хотел бы заниматься с тобою любовью днями напролет, мое творческое начало изводит меня!
Сисли с нетерпением ждала ночи, когда неуемное творческое начало Марселя погружалось в дремоту, но днем он требовал, чтобы во время работы его не беспокоили. Она понятия не имела, над чем он работает. Иной раз даже сомневалась, что он вообще работает…
Одри, тетушка Эдна и Роуз приехали встречать близняшек в аэропорт Буэнос-Айреса. Было жарко, воздух казался тяжелым, даже липким, и дамам приходилось усиленно обмахиваться веерами. Они стояли на возвышении в лучах солнечного света и наблюдали, как самолет из крохотной светящейся точки вдалеке превращается в громадный мощный аппарат, несущий домой их ненаглядных девочек. Одри считала дни до этой встречи и каждый день писала письма, зная, что они не успеют получить их до отъезда. Луис был ее благословенной отдушиной, но она никогда не забывала о детях. Ни на мгновение. Лица дочерей неизменно стояли у нее перед глазами, и душа ее тянулась к ним, даже когда она забывалась в объятиях любовника.
Алисия всю дорогу хмурилась, вспоминая слова Сисли. Леонора, увидев маму, разрыдалась, подбежала и обняла ее. Перелет был долгим и утомительным. Одри нежно поцеловала дочь в лоб. Она испытала облегчение, уловив знакомый запах ее волос. Леонора от счастья потеряла дар речи. Она висела на матери, словно обезьянка, даже когда та обнимала Алисию и когда они все вместе уселись в машину. Ничто не могло заставить ее разомкнуть объятия: Леонора скучала по маме сильнее, чем когда-либо, и теперь, когда они снова были вместе, ей хотелось прижаться к ней покрепче и убедиться в том, что это и впрямь ее мама, которая так часто являлась к ней во сне.