А потом обратно кверху — уже губами пить каждую частичку его тела.
"Жизнь сказала: "Свет этот — мой!"
Агле едва стерпела, впившись зубами в губы и ногтями в ладони. Затолкала в короб измаранные кровью простыни. Забросила его на плечо и налегла на тяжелую дверь. Слева по тускло освещенному проходу бежала Майка.
Агле едва подумала, что вовсе забыла ее разбудить (да и спросить, где та ночует), как кто-то из темноты за дверью резко дернул короб на себя, а свободной рукой отвесил ведьме оплеуху, от которой она упала.
— Ах ты зараза! Воровка! — сипел неизвестный. С полу да в поутьме он виделся смутно: словно наседал на Агле, бил дверцами по-петушиному резной широкий буфет. Все плавало в красноте. С трудом. откашливаясь, смогла она разглядеть рант сапог и широченные штаны: из разрезов в грубой шерсти бил по глазам желтый шелк. Ниже пуза спускалась льняная сорочка, торчащая из-под короткого, мягкого камзола. Где-то высоко было плюющееся злобой багровое лицо.
— От удара помрешь! — выдохнула Агле. И ее опять ударили. Потная рука скользнула вдоль уха, слабо совсем. Но щека разгорелась от боли.
— И не пробуй колдовские дрючки на мне! Не с такими справлялся!
Майка налетела на неизвестного, боднув его лбом. Глаза долговязой сверкали, косы мотылялись.
— Она не воровка! Не смей ее бить!
— А это тогда что?!!
Сиплый, сдернув крышку, опрокинул короб. Наружу выпало пропитанное кровью драгоценное постельное белье.
Майка взвизгнула:
— Это мое!
Но обрюзгший, не обращая на слезы и вопли внимания, уже хватал княжну за косы, а Агле за ухо, чтобы поднять и повести... наказывать, когда в проеме низкой арочной двери, держась за косяки, встал князь Юрген — как тогда, на помосте перед судьями в стольной Састине: в льняной рубахе навыпуск и штанах до колен. Расставив ноги, выпрямив спину и закинув голову. Волосы дергались на сквозняке.
Агле глядела снизу, почти не дыша.
— Сенешаль Вовк, что здесь происходит?!
— Я воровку поймал!
— Она не воровка! — завопила Майка, брызгая слезами. — Я ее собрать просила! Это мое!
Князь посмотрел на белье под ноги, и брови его вздернулись, а зеленые глаза ошеломленно распахнулись.
— Май... Дона Ауле и Рушенец, как вы себя чувствуете?
— Хорошо буду чувствовать! Если он уйдет!
Пузу управляющего досталось несколько сердитых тычков девичьими кулачками.
— Она не крала! Не крала! Это мое!
Глаза князя сузились:
— Идите, сенешаль. Прачку пришлите не из болтливых. Пусть приберет.
— Да я сам! — толстяк сложившись в брюхе, стал упихивать в короб грязные простыни. Придавив коленом, закрыл крышку.
— Короб пусть вернет потом! — провизжала Майка. — И нечего мою подружку обижать!
Она присела на колени рядом с Агле на холодный пол, гладя ту по опухающей щеке.
— Обе в комнату! Живо! — приказал Юрген. Дождался, пока девицы втекут в опочивальню, кинул взгляд в обе стороны коридора и толчком захлопнул тяжеленную дверь.
Глава 8
1492 год, июнь. Замок Ауле
— Я тебе... не навредил? — спросил Юрген Майку краснея, щетина резко выделялась на кирпичных щеках.
— Ничем! Вы без памяти были! А вот этот козел...
Долговязая забегала между котелками, смачивая тряпицу в остывших отварах и прикладывая к щеке Агле.
— Руки распустил! — надрывалсь княжна.
Юрген сдернул с кровати чистую простыню и долго молча глядел на кровавое пятно посередине перины.
— Без памяти...
— Ага! Рана открылась, и жар. Я так испугалась! — схватилась за щеки долговязая. — Еще и химера эта! Я Николу не поверила насчет привидения, а он был прав, оказывается? И все равно не стоило вас отпевать. А Агле...
— Майка, — глаза князя налились пронзительной зеленью, и долговязая замолчала. Даже попятилась, прячасть за упавшую на скамеечку подружку.
— Арья Майка, где ваш отец?
Агле так хотелось взять его тяжелую руку в свои, все рассказать, распутать случайно завязанный ею узелок. Но тень Гражины, маячащая за спиной, отнимала голос. А еще Агле было бесконечно, смертельно стыдно. Жар шел от темени к коленям неровными волнами, заставляя полыхать лицо.
— Так я же и говорю! — верещала Майка, не обращая внимания на неловкость, буквально висящую в опочивальне. — Ни его нет, ни дяди Анри, ни Шенье! Все в столицу зачем-то уехали. Ведь Нель Береш тоже где-то там! Я няньке руку прокусила — так хотела с ними. А папа поклялся, что меня запрет. И высечет еще. А буду послушной — с подарком вернется.