Только у одного человека могли быть такие глаза: у князя Юргена. Дед Роман рассказывал Агле про весь их княжеский ведьмачий род. И что могли перекидываться в ужей.
И что отец Юргена умер наглой смертью оттого, что в жажде власти перебил всю родню и развесил на крестах вдоль дороги между столицей Састиной и замком Вакарас.
Но как бы ни был старый князь суров, ведьмам и ведьмакам при нем жилось не в пример свободнее, чем при "псах" Синедриона, подмявших под себя Подлунье.
А незнакомка одним взглядом оценила высохшую пясть на столе.
— В курию ведьму для дознания? — спросил крыжак мрачно.
— Захотела дуреха везучей воровкой стать, — голос зеленоглазой звучал чуть хрипловато. — Это дело копного суда, не Синедриона. Повесят дуру, всего делов. А жаль. Поднимите ее, посадите. Только нож держите у горла.
Пока крыжаки исполняли приказ, незнакомка перетряхивала суму Агле и все рылась в ней, чувствуя гримуар, едва не выскребывая дно. Не нашла. Сердито отбросила.
— Как тебя звать?
— Агле.
— Родители есть?
— Сирота.
— Хорошо.
Из ножен у пояса незнакомка вытянула нож: не такой, как у Агле — тяжелый и грубый, — а с узким острым клинком для свежевания шкур. Оттянула назад голову ведьмы, отрезая густую прядь кучерявых волос. Обтерла ими текущую из царапины на шее девушки кровь. Агле взвыла, но нож крыжака у горла забиться помешал.
— Теперь ты моя душой и телом. На коне ездить умеешь?
Агле точно онемела.
— Отвечай, когда арья Гражина спрашивают! — взревел крыжак.
— Не знаю.
— Поедет у тебя за спиной, — сказала Гражина холодно. Скрутила прядь Агле — у той свело руки и ноги, — сунула в мешочек от кисти висельника, кинула за пазуху. Саму сухую пясть щипцами швырнула в очаг. Пламя вскинулось искрами, глотая добычу. Гражина подалась к обмякшей подавальщице:
— Вякнешь кому — язык отрежу.
Таким ли должен был быть покровитель, которого велел найти дед, Агле не знала. Но молча сгребла вещи, закинула суму на плечо, молча вышла из корчмы, когда ей приказали, и села на конь у крыжака за спиной.
Глава 2
1492 год, май. Састина
Стольная Састина, куда они приехали через несколько дней пути, поразила и очаровала юную ведьму. И она, сидя верхом, вертела головой во все стороны. Агле забыла и про боль в пояснице и седалище, и про бедственное положение рабыни, впитывая впечатления, как губка впитывает воду.
Единственное, о чем не задумывалась Агле — сигануть с конского крупа и раствориться в узких переулках среди густой гомонящей толпы. Гражина легко найдет ее по срезанной пряди волос, а то и вовсе убьет на расстоянии. Она и так оделяла Агле, как собаку, то пинком, то лаской. И пинков было больше.
Вот и в странноприимном доме Славящей Бенну арью Гражину поселили в лучших покоях, а рабыню заперли в каморке вместе со швабрами и метлами, втиснув туда топчан с сенником, дерюжной простыней и тощим одеялом. Еду подавали через окошко в двери, а света не оставили вовсе.
Окошко наружу там тоже было — у самого потолка, больше похожее на щель. И выходило во внутренний двор.
Девушка приловчилась дотягиваться до него с топчана на цыпочках и глядела, как работают там монахини, обслуживающие странноприимный дом. Как Агле им завидовала! Как хотела не сидеть взаперти, а вместе с ними стирать и развешивать белье, полоть траву, подметать дорожки, выложенные крутыми «кошачьими лбами», болтать и хохотать в голос.
Но вскоре зарядили дожди, и во дворе стало пусто и уныло. Голоса из гримуара снова шептали. Сулили скорое освобождение и перемены в судьбе, но Агле, дрожа от холода и сырости, предателям не верила.
Пока хозяйка за руку не выволокла ее наружу. Да еще носком сапожка пннула в голень, чтобы шевелилась быстрее.
Одета Гражина была странно: в плотный мешок, от темени до пяток скрывающий тело. Волосяная личина, прикрепленная спереди, тоже спускалась до земли.
— Идем, а то опоздаем! — голос монашки был весел. — Хочу, чтобы ты увидела день моего торжества.
Они прошли длинными переходами, где щепки пылали в железных светильниках, свисающих со сводов, а по стенам сползали языки жирной копоти от некогда горевших здесь факелов. И поднялись на открытую галерею вокруг пузатой беленой колокольни.
Агле закашлялась от хлынувшего в легкие свежего воздуха. Ослепла от яркого солнца. И только сильная рука Гражины удерживала ее на ногах.
— Садись тут! Между балясинами смотри!
Хозяйка больно надавила на плечо. Не повинуйся Агле, сломала бы ключицу. И шаги унеслись прочь. Присутствие власти Гражины становилось все тоньше, все невесомее. Пока не исчезло внизу. И ведьма осмелилась раскрыть глаза.