Ведьма не просто слышала, что происходит. Стена для нее стала прозрачной и текучей, как вода. Иногда морщила — но все прекрасно было видно.
Андре вошел следом за стражей, заглянул под кровать, сунул горбатый нос в камин и напоследок взглянул в узкое зарешеченное окно.
— Стража по стенам ходит? — спросил Юрген.
— А то ж! Как часы.
Отправил охранников, наложил засовы на двери. Раздул огонь в очаге. Отстегнул Юргену пояс с мечом, помог снять броню. Дождался, пока принесут горячей воды. Налил в таз и подвинул магистру под ноги. Взглянул снизу вверх, преклонив колена, набросив на голову длинное полотенце:
— Ну что, сойду за Славящую Аль Керим?
— От дурень! — беззлобно выругался князь.
— И не думал, — Шенье ладонью подпер острый подбородок. — Омой она тебе ноги, да вытри волосами, да все остальное… — тебе бы легче стало. Может, эту ведьму к тебе позвать?
Сердце Агле словно подпрыгнуло к горлу и там застряло. Ей стало нечем дышать. Скажи Юрген хоть слово, хоть пальцем помани...
— Я... мы и так ей многим обязаны. Не хочу делать этот долг еще больше.
— Она влюблена в тебя.
— А я нет. Просто...
— Жалеешь? — Андре слил Юргену на руки. Выплеснул воду в камин. Посмотрел, как зашипели, подернулись сизым угли. Разворошил их кочергой. — От этого до любви один шаг.
Князь сощурился:
— Знаток.
— Но когда завтра придется открывать эти Навьи ворота — ты же снова обратишься к ней?
— Нет нужды.
Юрген открыл магистерский медальон и вытряс на ладонь спираль, теперь не золотую, а словно присыпанную пеплом. Подкинул и снова спрятал.
— Теперь придется своим ходом. Благо, и не далеко уже. Вот что плохо, — он поскреб висок. — Агенты из Састины каждый свое несут. Кто вообще откликается. А при преторе Гнате ока у меня нет. Придется вслепую идти.
Князь встряхнул плечами. Помолчал немного. Стиснул правую руку в кулак:
— И нет, Андре. Я не жалею, что приказал высечь Либавца. Беда в том, что наши удельные князьки... да и не только они! Каждый тянет на себя одеяло. Каждый хочет что-то получить: от славы до денег. Или там что еще. А если мы станем проигрывать... О! Что тогда начнется... Скандалы, истерики, обвинения... И каждый будет думать не о том, как защитить Подлунье! И не в себе искать виноватого.
Юрген скрипнул зубами.
Шенье достал из корзины на скамье вино в оплетенной темной бутыли, пару кубков и булку. Наплескал всклень. Преломил булку и вгрызся в свою половину белыми мелкими зубами:
— Налетай! По мне, так ты ад какой-то рисуешь.
— Не рисую, — Юрген осторожно приподнял кубок. — По мне, его вообще нет. Кроме того, что в нас. У каждого... свой.
Агле смутно понимала, что такое ад. Вроде бы, это такое место, где нет Единственного. И несчастные души обречены бродить там бесконечно, сталкиваясь в темноте и не находя выхода.
А князь говорит, что его нет! И при этом...
— И мы несем его в себе. Янку, которого мой отец велел повесить на березе только за то, что простолюдин не ровня княжичу и не должен с тем дружить. Ливию, что застрелил пулей в сердце пьяный кнехт.
Ведьма вдруг спросила себя, в чем ее ад? И просто ответила: в том, что Юрген ее не любит.
— И мы живем в этом аду, как он живет в нас. И в раю тоже. Потому что есть мудрые книги Рошаля и наша дружба, потому что... — его зеленые глаза, казалось, смотрели прямо на Агле. И нежность, плескавшая в них, накрывала ее с головой.
— Мудрых книг не обещаю, — хмыкнул Шенье. — Зато новые стихи есть.
— Твои?
— И Либавского Лебедя.
Андре вытянул из-за пазухи томик в синей с серебром обложке:
— Запрещенного в Ренкорре. А у вас, в Подлунье, тем более. Значит, хорошие стихи. Надо брать.
Агле присела у стены, внимательно слушая. Выговор Андре со взрывным "р" казался ей странным, но стихи... они были, как песня. И уносили куда-то, где не было старого замка с промозглым холодом и Юрген... ее любил.
...Ведь это странно — идти за Звездой,
Мертвой, но шлющей свет,
Но я иду на ее огонь,
Я все еще... иду на огонь...
— Хватит! — Юрген сжал магистерский медальон. — Всю жизнь… всю жизнь я иду за Звездой и не знаю, что важнее — вы или Звезда впереди. Я иду, а вы остаетесь на обочинах. У меня уже такая яма в душе… Андре! Ты когда-нибудь думал, отчего меня сделали магистром?
Марлезонец отложил всплеснувшую страницами книжицу. Почесал темя. Хмыкнул: