Головой мучается, жмурясь, подумала Агле. А ведь снесут Рудву, за день снесут и без особенной артиллерии. Рошаль говорил, стены там деревянные. А Витольд... очень уж зол. Не вернется без победы.
Гражина наклонилась над картой:
— Ты считаешь…
— Я ничего не считаю. Но войск у графа Ауле и Рушенец даже с либавскими прихвостнями не могло быть больше этого количества, надвое не разделит. Кнехты в поле не растут.
Ведьма вдруг увидела странное. Как по полю идут мужчина и женщина и втыкают ржавые наконечники копий во вспаханную землю. А за спиной у них поднимаются смутные, серые войска...
Гражина подняла глаза на тяжелый настенный крест.
— У Витольда в Рудве союзников нет, а у рудвенского князя тысячи две кнехтов наберется. Да ополчение еще.
— Только что им там делать?! — выхаркнул Луций раздраженно. — Болота делить?
— Да и не возьмет Витольд город. Тройного превосходства в людях у него нет. А без этого, как писал Монум Рессормский...
— Да на хрен оно ему?! Снесут стены пушками, а городок издаля сожгут. И слободы им помогут. Этим работничкам лишь бы кулаками махать против законной власти…
"Нель Береш ляпнул бы "заоконной", — Агле едва сдержала смешок.
— Ну на хрена мятежникам Рудва, скажи ты мне?! Куда они дальше пойдут?
Арья Вакарас вперилась в карту. Спина ее дрогнула.
— Ключ…
— Что? На, выпей, — Ингевор суетливо налил вино из кувшина в серебряный кубок, расплескав половину. Гражина отдышавшись скривила губы. Агле было отлично видно ее лицо: бледное, но торжествующее:
— Рудву в хрониках называют ключ-городом к Усть-Иссольскому железу.
Ингевор вытер ладонью потный лоб. Широкий рукав рясы завернулся, обнажая кольчугу.
— Леший!..
— У них там двойной интерес! Они, сволочи, возьмут Рудву и дальше попрут, на Усть-Иссолье. А там каторжники и железо. Кузницы, кузнецы, готовые войска для мятежа. Ненавидящие и своего князя, и нас. Взовьются. Только фитиль поднеси… Вынимай гарнизон из Эркеля. Пусть бегут на Рудву, пусть ударят Витольду в спину.
— Так я уже, — просопел Гнат. — Была польза от твоей лисы. Прислала весточку и не соврала.
Гражина довольно улыбнулась. Не замечая, что Агле невольно копирует ее улыбку.
Глава 25
1492 год, июль. Састина
— А вот дома все плохо, — напряглась Гражина, не зная, как претор отреагирует на известие. — Вакарас отказался пойти под твою руку. Да и под мою. Сказали, откроют только своему князю и законному королю.
Глаза Гната стали черными, как два омута. Он с размаху долбанул по столу сведенными кулаками.
— Королю законному, говоришь?! Будет им король.
Смысл его слов Агле поняла поздно ночью. Она едва не попалась, возвращаясь от тайника. Но ловко нырнула в постель до того, как порученец претора пришел ее будить.
Зевая и бранясь, ведьма спустилась за ним в главную залу и вдруг оказалась в большой компании именитых горожан, прятавшихся в Тверже от мятежа. Знакомые Натальи с кривыми рожами цедили приветствия, кое-кто приложился к руке. Отойдя к стене, Агле незаметно вытерла ее о плащ.
С появлением Гната толпа пришла в волнение, стала кланяться, зашумела. И вслед за ним и охраной втянулась в узкий коридор, берущий начало в погребах возле тюрьмы. Шли молча, шуршали шаги и шитая золотом одежда. Доверенные слуги несли впереди и сзади по потайному фонарю.
Пол коридора был ровным, без выбоин, дышалось легко. Проход чуть заметно поднимался, закончившись каменной лестницей. И Агле вдруг почувствовала, что вокруг очень просторно и уже не так темно. Звуки умножало эхо. Редкие лампады мерцали впереди, отсвечивали мрамор и позолота. Слабо блестели натертые воском деревянные скамьи. Сквозь витражи тоже проникал с улицы слабый свет. Сквозняк играл, позванивал хрустальным хоросом-корабликом над аналоем.
Ведьма никогда прежде не бывала здесь, но поняла, что находится в Архикафедральном соборе, просторном, как поле битвы. Единственный смотрел на нее со всех сторон.
Агле даже замешкалась, пока другие с легким шорохом рассаживались. Обстановка давила. Не было ни радости, ни предвкушения праздника, хотя по хоругвям, по одеждам праздник был. Лучшие люди города старались держаться подальше от окон, жались друг к другу, только так чувствуя себя защищенными. И глупое презрение к находящемуся снаружи ненавидимому плебсу лишь обнажало их страх.