— И какой у меня талант?
— Со временем, господин Орровски, вы сами поймёте. Надеюсь, еще не будет слишком поздно…
— Так о чём вы хотели меня предупредить?
— Ах да, совсем запамятовал… — притворно смутился Усикава. Начал было тереть лоб, затем почесал лысину, начал рыться во внутреннем кармане плаща…
Мирон медленно сатанел. В любой момент на веранду могли выйти Хитокири или жена старца Сергея, на редкость красивая тётка по имени Пелагея. Мог выехать и сам полковник — его кресло передвигалось совершенно бесшумно…
— Не выходите перед рассветом на улицу, господин Орровски.
— Почему?
— Не важно. Просто оставайтесь дома, где вас могут защитить друзья. Это всё, о чём я прошу.
— Но…
— Больше я сказать не могу, — поднял руки Усикава. Кожа на больших плоских ладонях была сплошь в порезах и ссадинах, будто он недавно продирался через колючий кустарник или бурьян. — Просто останьтесь дома и ни о чём не беспокойтесь.
Тяжелая дверь, что вела в дом, наконец-то начала открываться. Мирон обернулся посмотреть, кто там — за ним пришел Хитокири — а когда повернулся назад, кресло было пустым. Оно тихонько покачивалось, а в воздухе висел запах пота и дешевого табака.
— Очень непростой человек этот Усикава… — задумчиво произнёс полковник, набивая трубку.
На столе, кроме кваса, чёрного хлеба и графинчика с самогоном, ничего не осталось.
В комнате было тихо. Вязаные половики на полу, ходики на беленой стенке, толстый полосатый кот, спящий на печке… В углу, за вышитой занавеской — икона. Там же горела тонкая свечка и на специальной полочке стоял гранёный стакан, накрытый кусочком хлеба.
Глядя на всё это, было трудно поверить, что вокруг — Токио, один из самых урбанизированных городов мира, а не российская глубинка где-нибудь под Смоленском.
— Он назвал Карамазова ойябуном, — сообщил Мирон.
— Я и говорю, очень необычный человек… — кивнул старец Серёга. — Так зачем он приходил?
— Не знаю, — пожал плечами Мирон. — Нёс какой-то бред о том, что я должен что-то понять, а потом заклинал не выходить из дома перед рассветом.
— Вот как… — полковник задумчиво снял хрустальную пробку с графинчика, налил три стопки, пододвинул Мирону и Хитокири…
— Это предупреждение, — тихонько вставил японец.
— Согласен, — кивнул полковник. — Я поговорю с ребятами. Скажу, пусть будут повнимательнее.
— Неспроста Усикава, оба раза, что я его видел, упоминал Карамазова, — сказал Мирон. — Упоминал как бы случайно, просто к слову. Но зачем он так поступал на самом деле?
— Ты знаешь, кого в Японии зовут ойябунами? — вдруг спросил полковник, глядя на стопку с самогоном.
— Ну… боссов якудза.
— Стало быть…
— Карамазов и есть босс якудза, — кивнул Мирон. — Усикава еще назвал его Куромаку.
— Всё правильно, — кивнул Хитокири. — Куромаку — дословно — «тот, кто стоит за занавесом».
— Это из театра Кабуки, — усмехнулся полковник. — Соответствует нашему «серый кардинал».
— Значит, Усикава с самого начала намекал на то…
— Он вовсе не намекал, — засмеялся старец Серёга. — По японским понятиям, он говорил предельно откровенно. Он предостерегал тебя, Мирон. Тем самым давая понять, что он — на твоей стороне. Так что прислушайся к его словам.
— К каким? Не выходить на улицу?
— И к этому тоже.
Мирон вздохнул.
— Знаете, я устал прятаться, — сказал он. — Убегать, скрываться… Так можно всю жизнь бегать-бегать, да никуда не прибежать. Я хочу встретиться с этим Карамазовым.
— Зачем? — по тону полковника было непонятно, отговаривает он, или ему просто интересно.
— Так, личные счёты… — смутился Мирон. — Платон говорил, он как-то замешан в смерти нашего отца…
Полковник посмотрел на Мирона как-то странно, будто собирался что-то сказать. Но промолчал.
— И что ты собираешься делать? Убьёшь его? — спросил Хитокири.
— Не знаю, — мотнул головой Мирон. — Для начала — хорошо бы просто во всём разобраться.
— Я тебя понимаю, сынок, — вдруг полковник. — Сейчас ты на распутье…
— Да нет никакого распутья, — психанул Мирон. — В Москве меня объявили в розыск. Наверное, и местные полицейские уже успели получить ориентировку… Якудза я тоже успел насолить. Если за мной охотится еще и Карамазов — остаётся развернуться на сто восемьдесят градусов и дать всем люлей.