— Что?
— Нейротоксин, которым тебя отравила моя внучка.
Мирон похолодел. Он совсем забыл об отраве, которая циркулирует в его крови… А ведь прошло уже явно больше двух часов.
— И что с ним? — хрипло спросил он. Помниться, Амели предлагала весьма экзотический способ избавления…
— Пока ты был в киберпространстве, тебе сделали полное переливание крови, — ответил старик таким тоном, будто сообщал, что Мирона, пока он спал, укрыли одеялком — чтобы не замёрз. — Вычистили токсин, а заодно — несколько других маркеров, которыми наградила тебя Амели. Они дали бы о себе знать несколько позже. И последствия были бы непредсказуемы… Ты в курсе, что она очень талантлива? — вдруг спросил старик. — С отличием закончила Токийский университет, а потом взяла углублённый фармакологический курс в Сорбонне. Может сварить вполне приличный ЛСД на походной плитке… Но это так, отвлечение от темы. Каждый дед любит похвастаться успехами внуков…
Мирона передернуло. Внешность обманчива, — подумал он, глядя на тонкий профиль спящей девушки. Её кожа, прозрачная, оттенка нежных яблоневых цветов в первый день цветения, будто светилась изнутри. С закрытыми глазами, спокойным, умиротворённым выражением на лице, она была похожа на ангела.
Он вспомнил другую девушку, Мелету. С её напускной грубостью, татуировками и пирсингом, неуклюжей кожаной курткой, которую она сшила собственными руками… В горле застрял комок.
Мелета мертва. Долгое падение сквозь московскую метель закончилось.
Старик поднялся. В тот же момент открылась дверь номера — как помнил Мирон, запертая на папиллярный замок — и в комнату вошли трое. Крепкие тела, обтянутые костюмами из пуленепробиваемой ткани, начищенные чёрные ботинки, короткие стрижки, а более всего — выражение глаз, одновременно цепкое и равнодушное, выдавало в них телохранителей. Людей той категории, что не раздумывая жертвуют собой, чтобы защитить господина.
Один из них поднял Амели — голова свесилась на бок, волосы разметались по рукаву телохранителя. Другой сдернул с кровати простыню, прикрыл голые ноги девушки. Так, один за другим, они вышли из номера. Третий остался, равнодушно встав у открытой двери и глядя прямо перед собой. Его плоское лицо было лишено всякого выражения, глаза лениво прикрыты. Но в руке, с удивлением заметил Мирон, рукоять катаны.
— Возвращаю вашу собственность, — сказал старик. Телохранитель без всякого видимого сигнала подошел к Мирону и с поклоном положил меч на кровать. Тот самый, что дал ему профессор Китано, и который он потерял где-то во время гонки на мотоциклах. — Редкая вещь. Чувствуется рука мастера, — он вновь пошевелил щеточкой усов. — Передайте ему привет… И кстати: можете с этих пор передвигаться без всякой боязни. На островах вас больше никто не тронет. Я даю вам своё слово.
— Это распространяется на… все организации? — Мирон вспомнил девочек-сукибана.
— Разумеется, — удивлённо кивнул старик. — В Японии моё слово значит очень много, господин Орловский. Советую это запомнить.
Повернувшись спиной, он вышел. Затем остановился.
— Субедей отвезет вас в любое место, которое вы назовёте. Разумеется, я буду знать, куда. Но поверьте: это не имеет абсолютно никакого значения.
Прежде, чем спуститься вслед за плосколицым телохранителем, Мирон пошел в душ и долго, с остервенением, скрёбся под горячей водой. Пока не отмыл дочиста всю кровь. А когда он вышел из душа, на кровати ждал подарок: завёрнутые в хрупкую рисовую бумагу бельё, рубашка, брюки, и пиджак — всё высочайшего качества, самых дорогих брендов. Возле двери, на низкой деревянной полочке, стояли начищенные чёрные туфли.
Лимузин, который Субедей вёл с небрежной грацией, был древним и роскошным, как дворец персидского султана. Сиденья были мягкими, а в дверце располагался бар с таким выбором напитков, который Мирон видел только в Плюсе, в дорогой рекламе.
Клонило в сон. Но спать, или тем более пить, он не стал. После слов старика Карамазова о том, что Амели может сварить любую дрянь на походной плитке, принимать что-либо внутрь, пусть даже газированную воду, не хотелось. Во избежание.
— Вы не японец, — сказал Мирон в спину водителя, чтобы не отключиться. — Почему вы работаете на Карамазова?
— Это правда, я — монгол, — кивнул тот бритым затылком, бросив короткий взгляд в зеркальце заднего вида — автомобиль был настолько архаичным, что не имел голо-визорных экранов. — Но это не имеет значения. Сэмпай делает много хорошего.