Объехав тушу кругом — её окружал небольшой бруствер из поверженных тел, в которых угадывались птеродактили, летучие мыши и совершенно неизвестные чудовища с большими ушами, похожие на крылатых обезьян, — Мирон вытащил меч.
Точнее, не вытащил. Он только подумал о нём, и меч вырос из ладони, как продолжение руки. Лезвие его вибрировало от напряжения, а кромка размывалась — как у лазерных резаков для особо твёрдых пород, которые он видел в виртуальной экскурсии по шахтам на Луне.
Размахнувшись — меч удлинился метра на два — он срубил нескольких тварей, затем — ещё и ещё.
Какая-то крохотная точка, запертая под слоями брони, подавала слабые сигналы о том, что нет никакого диплодока, нет никаких птеродактилей, а есть гигантский гриб из светящихся электричеством строчек кода, и есть огненные осы хакерских ботов… Но Мирон понимал, что и это — издержки воображения, попытки разума систематизировать аморфное и объять необъятное.
Через секунду он забыл обо всём: птеродактили его заметили. Они падали с неба дождём, пикировали, как зубастые истребители, как гигантские шершни. Те, которым удавалось прорваться, причиняли дикую боль, раня, кромсая и впиваясь клювами в мясо.
Меч Мирона вертелся, как сбрендившее мельничное колесо. От его лезвия так и летели ошмётки тварей, но их почему-то не становилось меньше. Лицо, руки, куртка — всё покрылось ровным слоем кровавого фарша, а передохнуть, собраться с силами и мыслями не было никакой возможности.
Он стал уставать. Соскочив с мотоцикла, тут же забыл о нём, ноги по колено погрузились в отрубленные конечности, крылья и головы с продолжавшими щелкать зубами.
Когда Мирон, неловко поскользнувшись, упал на одно колено, мимо головы пронёсся язык пламени. Он почувствовал, как сворачиваются от жара волоски на затылке, как трещит и лопается кожа куртки…
Полыхнул еще один язык пламени и тварей — как не бывало. А рядом, складывая громадные перепончатые крылья, приземлялся дракон. Стальная, похожая на щиты, чешуя, остро заточенные когти… Приземлившись, дракон принял облик человека.
Короткая стрижка, расстёгнутая спортивная кофта — замок такой старый, что извивается змеёй, а некоторые зубчики просто выпали. Под кофтой — мягкая фланелевая рубашка в розовый ромбик, брюки — с пузырями на коленях, подтянутые ремнем несколько выше талии…
Мирон убрал меч и с удивлением понял, что все следы крови и порезов исчезли.
— Привет, крокодил, — таким он видел Платона в последний раз. Более десяти лет назад…
— Здорово, аллигатор.
Они обнялись. При жизни такого не происходило — патологически бдительный Платон ни при каких обстоятельствах не допускал контакта с другими людьми.
Под кофтой Мирон ощутил неожиданно крепкие мускулы брата, но в сутулости плеч, морщинках вокруг глаз, в горькой складке вокруг рта он увидел смертельную усталость.
— Не сдавайся, — сказал он, глядя Платону в глаза. — Не сдавайся, слышишь? Только не сейчас.
— Я ошибался, когда думал, что став таким — он на минуту потерял очертания, размылся, — я обрету всесилие. Я был неправ. И не готов. Не готов к… этому, — подняв взгляд, он проследил за кружащими высоко в небе птеродактилями. — Они вернутся, — сказал он. — Вернутся с новыми силами, и тогда… Спасибо, что пришел, — Платон улыбнулся робкой, совершенно не свойственной ему улыбкой. — Я не знал, что умирать в одиночестве — это так страшно.
Мирон скрипнул зубами.
— Я не дам тебе сдохнуть, — сказал он. — Слышишь, задница? Иначе всё будет напрасно. Я не смогу простить тебе её смерть.
— Мелета? Та девушка, которая помогла тебе украсть конструкт?
— «Та девушка»? Ты серьёзно? Она отдала за тебя жизнь, а ты не можешь запомнить её имя? Как это по… Платоновски.
— Её звали Светлана Киселёва. Ей было восемнадцать лет. Она любила Стравинского и жареные оладьи.
Этого Мирон о Мелете не знал. Она так и не посчитала нужным сообщить ему своё настоящее имя… Но это ничего не меняет, — подстегнул он себя. — То, что Платон узнал парочку автобиографических сведений… Зато я помню, как пахли её волосы. Как подрагивали колечки на лице, как она могла посмотреть недоверчиво, искоса… или окатить презрением. А еще я помню её тёплые губы и жесткие, но такие нежные ладошки…
— Ладно, хватит рефлексии, — буркнул Мирон, глядя в небо. Твари опустились намного ниже. — Давай думать, как от них избавиться.
— Я не знаю, — плечи брата опустились еще ниже. — Я всё перепробовал, но их слишком много.