— А ты… выходил на контакт со своими дружками-Анонимусами?
— Нет. Я…
— Ты не знаешь, кому из них можно доверять. Кого из них не удалось купить Хиномару. А еще тебе не позволяет гордость.
— Ты слишком хорошо меня знаешь, брат, — криво улыбнулся Платон.
— Потому что я — это ты, — кивнул Мирон. — А теперь давай, — он вновь поднял меч. — Пошли сообщение по всей сети. Кинь клич.
— А если…
— Это уже не важно, разве ты не видишь? — удивился Мирон. — Тебя и так окружили. Многие хотят потягаться с конструктом — за деньги, власть и славу. Но тебя ценят. Тебя знают и уважают. И сейчас у них есть шанс доказать тебе свою преданность. Давай. Победителей, как ты знаешь, не судят.
— Хорошо, — сдался Платон. — Но… если они не придут?
— Посмотрим, — Мирон одним взмахом срубил осмелевшего птеродактиля. — С каких пор ты стал таким неуверенным в себе?
— Я всегда таким был, — улыбнулся Платон. Он больше не выглядел, как ботан. Куртка, майка, ботинки — фактически, он теперь представлял точную копию Мирона. — Просто хорошо умел скрывать. Так же, как и ты…
— Тут ты прав, — усмехнулся Мирон. — Врать мы с тобой насобачились знатно.
Платон вновь завибрировал, «усложнился» — так, что глазам стало больно смотреть — а затем появился на прежнем месте. Туча, состоявшая из птеродактилей и летучих мышей, выстроившись клином, спикировала на братьев.
Мирон с Платоном, не сговариваясь, подняли в воздух мечи, модифицировав их в непроницаемый заслон. Твари бились о него, как реактивные пули, отскакивали, вновь набирали разбег… Потом одна прорвала защиту и ужалила Платона в плечо. Тот, чуть вздрогнув, сбил тварь на землю и растоптал. Но за первой защиту стали пробивать и другие.
Братья встали спина к спине, пытаясь растянуть, уплотнить защиту, но ничего не получалось: птеродактили рвали её острыми клювами, в стороны летели клочья.
— Хрен с ней! — закричал Мирон и свернул пространство вокруг руки в длинный меч. Сделал взмах, другой… — Всё равно их слишком много.
— Уходи, — прокричал в ответ Платон. — Уходи, пока еще есть возможность. Я оттяну их на себя…
— Ну уж нет, — оскалился Мирон. — Помирать, так с музыкой.
В небе, над их головами, появился левиафан. Он выплыл из-за облаков, грациозно перемешивая воздух длинными ластами, а затем открыл пасть и заревел.
Братья пригнулись. Мирон почувствовал, как по спине замолотили мелкие камушки. Воздух наполнился плотной вонью гниющей рыбы.
Возможно, это и есть тот хвалёный военный ледоруб, — мелькнула мысль. Мелькнула — и пропала. Отвлекаться стало некогда, потому что в воздух, навстречу левиафану, поднялся дракон. Выставив грудь, как щит, он налетел на громадного монстра, их шеи переплелись, зубы вонзились друг другу в глотки.
— Ну капец, — подумал Мирон. — Еще один такой ледоруб — и нам хана.
Вокруг него, вспыхивая красным, зеленым, оранжевым, начали появляться фигуры. В первый миг Мирон решил, что это — вражеские программы. Посланы добивать побежденных… Но затем он узнал хрустальный ацтекский череп и рассмеялся.
— Ты видишь, — закричал он в небо. — Они не бросили тебя!
Дракон только сжал челюсти и… откусил голову левиафану. Из обрубка шеи хлынула кровь. Она загорелась сама собой, прямо в воздухе, испуская чёрный удушливый дым.
Дракон отлетел, а левиафан, как подбитый бомбардировщик, рухнул куда-то за горизонт.
Мирон огляделся. Хрустальный череп посылал в чёрных тварей синие молнии, пылающий иероглиф модернизировался в утыканную стальными клинками колесницу и носился по равнине, издавая лёгкий звон и шелест отсеченных конечностей. Из-под ножей летели фонтаны крови.
Каменная глыба, сгруппировавшись в шар, оставляла в рядах тварей целые просеки. Шагающее горящее дерево поджигало их своими ветками.
Мирон издал победный клич и бросился в самую гущу сражения. На время он забыл обо всём. Забыл о ждущем в Минусе профессоре, о брате, об окружающих его бойцах… Он понял, что соскучился по такой вот сече — без страха, без усталости, без сомнений…
И вдруг перед глазами появились лежащие на белом песке тела. Как скорчившиеся от жара паяльной лампы личинки. Шафрановые рясы, коричневые пятна крови…
А потом он увидел другие тела. Затянутые во всё чёрное, с белыми и чистыми клинками в мёртвых руках. На телах чернели раны — оставленные его мечом.
Он замер. Меч сделался тяжелым, словно чугунный лом. В висках застучало.