Захотелось выбросить из головы всё. Все эти воспоминания, которые давили нестерпимым грузом, неподъёмной тяжестью. Они пригибали к земле, не давали вздохнуть и расправить плечи.
Он поднял голову и посмотрел на небо.
Дракон упоённо носился в небесах, поджигая тварей. Чудовище больше не казалось усталым и побежденным. Пламя его было голубым и чистым, как огонь ацетиленовой горелки.
Волоча ноги, он стал выбираться из центра битвы. Перешагивая через тела, оскальзываясь в лужах крови. Но казалось, конца и края побоищу просто нет.
Сцепив зубы, закрыв глаза, еле сдерживая тошноту, он всё же выбрался на кромку сражения, и тогда его вырвало. Прозрачной водой, горькой, как целый колодец слёз.
Мысленное усилие — и рядом вновь стоит мотоцикл. Не такой новый, как в начале. Покрышки посерели от пыли, протекторы облысели. Седло больше не выглядело таким удобным, а хромированные детали потрескались и потускнели.
Взобравшись в седло, он долгую минуту смотрел на битву — дракон в небе поджаривал последние островки сопротивления — и наддал газу.
Всё наращивая скорость, он нёсся, куда глаза глядят, забыв обо всём. Забыв о Мелете, о брате, о профессоре — даже о себе самом.
Он больше не был Мироном Орловским, не был Кровавым Точилой, не был Божественным Диомедом… Память наконец-то сжалилась и позволила забыть всё, что случилось в эти нелёгкие недели, месяцы и годы.
Отныне он просто едет по выжженной равнине, чувствуя, как в глаза светит заходящее солнце, а в грудь дует горячий ветер.
Отныне он был никем.
Глава 17
2.17
Второй поворот направо, а дальше прямо, до самого утра.
Он не знал, сколько прошло времени — просто не следил за ним. Ехал, сколько хватало сил, затем останавливался, падал с байка и засыпал. Когда хотел есть — появлялась еда. Пластиковые упаковки с сэндвичами, самогрейки с кофе, иногда — картонки с коричневыми, почти настоящими кусочками мяса в остром соусе. Впрочем, вкуса он тоже не замечал. Жевал, запивал, спал, садился на байк и ехал дальше.
Ничего не менялось. Долина, чёрная и покрытая мелким одинаковым щебнем, расстилалась насколько хватало глаз. Вечные сумерки скрывали горизонт. Солнца или луны он не видел — просто не думал, не вспоминал о них, и они не появлялись.
Ему нравилось слушать рёв двигателя, шум покрышек по песку. То, как горячий ветер бьёт в лицо, шевелит волосы, как мелкие песчинки забиваются под одежду и натирают кожу. Это давало ощущение бытия. Придавало существованию хоть какой-то смысл.
Временами он развлекал себя мыслями о том, что в любой момент может остановиться, повернуть назад, найти то, что поможет ему вспомнить. Но в глубине души понимал, что не сделает этого.
То, что гнало его вперед, было сильнее.
Но однажды утром, проснувшись, он понял: что-то изменилось.
Огонь. Полузнакомое слово всплыло из глубин подсознания. От него исходили знакомые эмоции: опасность, страх — и в то же время: тепло, уют, защита…
В ямке, выкопанной в песке, горел костёр. Пламя было чадящим — чёрный удушливый дым уходил в небо неровным столбом. Топливом служили полиуретановые покрышки — обернувшись, он увидел облысевший байк. Блестящие металлические обода скалились голыми спицами.
Напротив, через костёр, сидел человек. Тёмная фигура, закутанная в бесформенное одеяло, ноги сложены по-турецки, в одной руке — раскрашенная под камуфляж армейская фляжка, в другой — сигарета.
Он молча сел, бросил угрюмый взгляд на фигуру и вытащил собственное питьё — пластиковую бутылку с теплой, чуть солоноватой водой.
— Привет, аллигатор, — сказала тёмная фигура и приложилась к фляжке.
Память рухнула на Мирона, как небоскрёб. Белое, увешанное колечками лицо Мелеты, полёт в вингсъюте сквозь московскую метель, тёмный туннель между морскими контейнерами, зрачок винтовки, направленный ему в лоб, холодный ящик конструкта, прижимающегося к животу, белые, как пух одуванчика, волосы профессора, меч, вырастающий прямо из нежной девичьей руки…
— Решил наконец-то научиться пить? — спросил он и закашлялся.
Брат неторопливо отхлебнул еще раз, в воздухе, смешиваясь с удушливым дымом горящей резины, поплыл запах виски.
— Ну, цирроз печени мне теперь не грозит.
— Что тебе нужно?
— Хочу вернуть тебя домой, братишка.
— Я об этом не просил.
— Понимаю, — Платон оглядел чёрную, без единого ориентира равнину. — Уютно тут у тебя.