При этом я прекрасно понимал, что писатель из меня, скорее всего, никакой. Так уж складывалась судьба, что всю жизнь я мечтал быть рыбой, но был человеком, хотел жениться на Наталье, а остался бобылем, надеялся сделать карьеру музыканта, а превратился в заурядного врача, каких кругом обитало великое множество. Оттого, верно, и потянулся к писчим принадлежностям. А что мне еще оставалось? Павловский толковал о многообразии миров, я же упрямо продолжал верить в вечность. Кругом простиралась смерть, и я воротил от нее нос, прекрасно сознавая, что ни бизнес, ни политика, ни криминал обещать вечности мне не могут. Милостиво и благожелательно вечность улыбалась одним лишь творцам. Из всех же видов творчества – писательство казалось мне самым сподручным. Сиди, строчи себе страницу за страницей, меняй лампы в плафоне, да снимай нагар со свечи. А уж прочтет ли кто после или нет – не так уж важно. Даже если ты написал один-единственный рассказ, ты уже сделал слепок собственной души, а, значит, увековечил частицу себя…
– Скучно, мон шер. – Сказали мне в первом издательстве. – Вы бы еще про холеру вспомнили. Шока нет, понимаете? Наш читатель уснет на второй странице.
– Это – если он тупой.
– Я, к примеру, тоже чуть не уснула. Или меня вы тоже записываете в число тупых?
Нужно было промолчать, но я не промолчал. Я промычал нечто невразумительное. Увы, я всегда был прямолинеен, и за это на меня обижались.
– Вы бы почитали Мураками, молодой человек. – Редакторша поджала губы. – Кстати сказать, это любимый автор господина Ельцина. И я его очень понимаю!
– Мураками?
– Не иронизируйте! Лучше сходите в магазин и купите что-нибудь из его романов. Вот где истинная легкость слога, фейерверк искрящего юмора!
– Я уже читал Мураками.
– И что?
– Он мне не нравится.
– Но почему?!
– По-моему, это скучно.
– Скучно?!…
Той изумленной мины, которую я рассмотрел на лице редакторши, я не забуду никогда. И я простил ей сразу все – и агрессивный тон, и суровую рецензию. Бедная, она не могла взять в толк, отчего наши «скучно» столь радикально не совпадают.
– Но ведь это так легко написано!
– Легко, – согласился я. – Потому и скучно… По мне уж лучше Платонов с Бердяевым. И потом герои Мураками слишком много курят. По сорок сигарет в день. И много пьют. На все это уходит около трети всех текстов. Почти как у Хэмингуэя.
– Вот как? Значит, вам и Хэмингуэй не нравится?!…
Я понял, что сделал опасный шаг и что мне пора заткнуться. Однако она ждала ответа, и я, как мог, попытался честно обосновать свою позицию:
– На мой взгляд, Хемингуэй – еще одна литературная мистификация минувшего века.
– Вот как?
– Видите ли, по моему мнению, убийцы слонов и носорогов в принципе не способны писать художественную литературу. Разве что журналистские репортажи. И те же «Острова в океане» нельзя даже близко сравнивать ни с «Тонкой красной линией» американца Джеймса Джонса, ни с «Третьей ракетой» Василя Быкова.
– Вы полагаете, что он менее талантлив?
Я замялся.
– Он убивал слонов, а слоны очень похожи на людей. Они даже живут те же шесть-семь десятилетий. Если, конечно, их не расстреливать из карабинов…
Теперь на лице моей собеседницы отразилась настоящая паника. Человеческое на нем вытеснялось механическим и снова всплывало, пытаясь вернуться. Я снова пожалел, что коснулся опасной темы. В сущности, эта тетенька желала мне добра, оттого и советовала читать Мураками. Могла ведь присоветовать и Джоан Роулинг, но пощадила, ограничилась японским автором, и, глядя на нее, я неожиданно подумал, что, конечно же, во всем виновато время. Эпоха маргиналов и компомэнов диктовала свою литературу, свой театр и свое мировосприятие. Ледниковый пласт прежней культуры, тронувшись с места, безвозвратно сполз в океан. Нынешние материки осваивали легкость и эпатаж. Лязгающим шагом означенные категории подминали под себя поколение за поколением, проще простого круша пьедесталы с бюстами Чехова и Фаулза, Газданова и Камю, Диккенса и Достоевского. Даже на смену Миллеру с Лимоновым приходили авторы с птичьими фамилиями и более фарисейским слогом. Увы, бурча и брюзжа, я все еще не понимал, что время – всего лишь инструмент Вечности, а на самом деле все значительно проще и неотвратимее. Увы, тогда я еще только начинал исследовать своих пациентов с помощью электронного микроскопа, а значит, не знал главной человеческой тайны. Впрочем, именно незнание сподвигло меня на первые литературные пробы. Древние не зря говорили: знать что-то – значит, знать все, но знающие литературы не пишут. Не пишут они и мемуаров. Они молчат. Поскольку знают, о чем молчать. Возможно, и я мало-помалу приближался к собственному молчанию. Может быть, я ошибался, но порой мне начинало казаться, что к искомому молчанию приближается и фигляр Павловский. Он был совершенно другим и шел по жизни своей особой дорогой, но, странное дело, неведомым образом я чувствовал, что на Мосту Истины я имею все шансы повстречать именно его. Кстати, он же когда-то пытался научить меня курить – в нашем старом, прокисшем от сырости школьном туалете – взял и протянул мне махорочный чинарик. Следом за чинариком царственным жестом извлек щегольскую зажигалку, дал прикурить.
– Давай! – велел Димка, и я послушно втянул в себя едкую горечь. От отвращения меня чуть было не вырвало. Придя в себя, я тут же врезал Павловскому по уху, после чего мы свирепо подрались. Самое удивительное, что случившееся подействовало на нас самым благотворным образом. Ни он, ни я с тех пор так и не закурили. Видимо, у Хэмингуэя с Мураками в детстве подобных событий не случалось. Они честно докуривали подносимые чинарики и терпеливо допивали протянутое виски. В результате написали то, что написали. Их жизнь состояла на треть из табачно-алкогольного суррогата, и тот же суррогат они дисциплинированно пихали в свои никотиновые романы. Я же при чтении таких книг всякий раз вспоминал тот давний вконец провонявший туалет и ощущал подступающую к горлу тошноту. Виски и пиво, которые без конца цедили герои означенных авторов только усугубляли ситуацию. Мне действительно было скучно, как, верно, было скучно и всем описываемым героям. Другое дело, что спасались мы от скуки по-разному. Они травили себя табаком и алкоголем, я же спасался делом. И господина Шопенгауэра, именовавшего сигареты суррогатом мыслей, я очень и очень понимал. Впрочем, от моего понимания мало что менялось. Испанцы в Европу завезли сифилис, Петр Первый в Россию завез табак. По истечению времени можно было смело признать, что вкупе с алкоголем они поставили Россию на четвереньки. К слову замечу, что подниматься с четверенек значительно труднее, чем с коленей…
Я перелистнул страницу, искоса взглянул на Ангелину. Она лежала на животе, медлительно покачивая согнутыми ногами, и тоже читала. Дипломат мой был распахнут, рукописи в беспорядке покрывали ковер. Как и было уговорено, я приоткрыл ей часть своей жизни. Наверное, не самую лучшую, потому что с писательством у меня действительно не клеилось, но Аня просила хоть что-нибудь, и я откликнулся.