Одним махом, как в той истории, когда, спасаясь от белого медведя, полярный летчик запрыгнул на крыло самолета, я взмыл на крышу ближайшего автомобиля.
– Дорогу! Всех покрошу! И жилеты не спасут!…
В какой-то степени я их все-таки напугал. Они продолжали преследование, но с ускорением, несколько уступающим моему собственному. Ангелина же продолжала кричать, тщетно пытаясь вырваться из лап схвативших ее пассажиров микрофургона. Это заставило меня повернуть обратно. Великолепным тройным прыжком, сигая по крышам автомобилей, я переместился к этим ребяткам в тыл и футбольным крюком засветил ближайшему агрессору по затылку. Результат получился более действенным, нежели от моих пуль. Еще секунда, и ногами вперед я бросился вниз, повалив второго противника. Начало было положено неплохое, и, ободренный первым успехом, я ударил «Хеклер-Кохом» по протянувшейся ко мне волосатой ручище. Детина взвыл, обхватив запястье. Пистолет – штука тяжелая и увечил не хуже кастета. Однако теперь я находился в полном окружении врагов. Кроме того, до них наконец-то дошло, что с патронами у меня незадача.
Теперь они задвигались резвее, тем более, что четверых из них я успел крепко обидеть. В ребятах пробудилась злость, и, судя по всему, наступил их черед выравнивать счет. Анну вырвали из моих рук, и одновременно чужая ступня тяжеловесно отбросила меня назад. Причем в полете я вновь повалил одного из них.
– Да успокойтесь вы, черт побери!…
Но успокаиваться я не собирался. Неведомые силы бродили по телу, заставляя мышцы возбужденно подрагивать. Наверное, сейчас я был силен, как никогда. Состояние аффекта – это вам не воробьиные фекалии! В подобном состоянии поднимаются в атаки и перекрывают грудью амбразуры, вырывают с мясом кованые решетки и душат львов. Так что сладить со мной было не просто. Привстав на четвереньки, я достал подбегающего молодца в пах, еще одного свирепо подсек ногой. Очередной богатырь попытался меня пнуть, однако я подцепил его за пятку и подбросил вверх, словно куклу. В каком-то смысле я ощущал себя тигром, угодившим в окружение макак, но и макаки, когда их много, способны на боевые подвиги. Еще несколько секунд, и меня подхватили под мышки, стиснув, вздернули вверх. На пару секунд я и впрямь вознесся в высоту, с высоты крытых шифером крыш окинул взором поле битвы. Расклад сил был явно не в мою пользу, а потому, спешно вернувшись в тело, я что есть мочи замолотил своим пистолетиком, норовя попасть по чьей-нибудь черепушке, и, кажется, попал. Хватка вновь ослабла, в очередной раз я вырвался на оперативный простор. Впрочем, простор оказался довольно условным. С непостижимой быстротой вокруг мелькали мускулистые ручищи, рифленые подошвы и раскрасневшиеся физиономии. Нисколько не сомневаюсь в том, что это были настоящие бойцы, мастера каких-нибудь пестро-пегих поясов, но они взъярились, а ярость плохой помощник – особенно в такой толчее. Во всяком случае, только небывалой скученностью я мог объяснить их многочисленные промахи. В меня метили и били, но никак не могли повалить наземь. Я вертелся, как юла, лягаясь ногами, и точно дубиной молотил направо и налево своим «Хеклер-Кохом». Пожалуй. Еще следовало разобраться, кому из нас больше досталось. Думаю, по количеству очков счет был явно за мной. А будь у меня в руках простенькая сабля или шпага, взять меня было бы и вовсе невозможною.
С первого момента потасовки прошло совсем немного – может быть, минута или две, но глаза мои успели устать от мельтешения чужих лиц. Все больше начинали каменеть и мышцы. Я так и не понял – упал ли я от усталости или меня попросту «уронили», но так или иначе роковая секунда пробила, и очень скоро я обнаружил, что четверо этих гавриков довольно шустро волокут меня к микроавтобусу. Остальные в это время бились у стены дома. Вероятно, хваленая охрана Ангелины Михайловны все-таки подоспела к месту событий. Хлопнуло два или три выстрела, и уже возле фургона, малость придя в себя, я снова взбрыкнул, каблуком выбив тонированное стекло и укусив за руку одного из похитителей. Но разгуляться на этот раз мне не дали – врезали чем-то тяжелым по затылку и, швырнув на резиновый коврик машины, притиснули сверху чьей-то здоровенной задницей. Громко хлопнули дверцы и, обдирая бока стоящих вблизи автомобилей, мы ринулись вперед. На мгновение фургон подбросило вверх и снова уронило. Впечатление было такое, словно мы переехали через бревно. Впрочем, возможно, это было человеческое тело. Подумав об Анне, я похолодел. Снова попытался привстать, но только напросился на очередной удар по затылку.
– Может, прыснуть ему из баллона? Чтобы не дергался?
– Шеф запретил…
– Вот, зараза! Руку мне прокусил… А вдруг он бешеный?
– Может, и бешеный. Вон как отмахивался! Я-то думал, соплей перешибем…
– Вот и перешибли. Лом об колено… Знать бы, куда он баул подевал. Ну-ка, проверь, что там у него в карманах?…
Меня грубо обыскали, попутно спеленали по рукам и ногам. Микрофургон продолжал шпарить по улице, и словно куль с картошкой я подпрыгивал на вибрирующем полу. Вволю отругавшись, охранники мои скоро замолчали, помалкивал до поры до времени и я.
Интересно, о чем бы говорили новорожденные младенцы своим матерям, имей они такую возможность? Наверное, о том, что покидать свой первый уютный мир им отчаянно не хотелось. Их можно было бы понять, – самая пугающая из всех возможных перемен – это перемена мира. В моем случае это происходило уже в третий раз…
Глава 8 Кусочек жизни по Монте Кристо…
Мысли подобны свободолюбивым всадникам – когда посетят, а когда и оставят. Потому и придумали самые хитрые из людей поток сознания. Хаос, путаницу, спонтанность – все упекли в один мудреный пирог. И даже вывели слоган, что именно в темницах думается лучше всего. Потому что ничего вокруг, – только тишина, голые стены, клопы и
Поток…
Сознания…
Кое-кто верит в теорию потоков, но по мне так все это первостатейная чушь! Чушь, помноженная на чудовищное самомнение. Словно сознание и впрямь может куда-то течь! А если оно исключительно статично? Если куда-то там течь оно не желает в принципе? Даже у меня с моей раздвоенностью мое «я» надолго меня не покидает. Разве что по ночам, но это уже совсем иная история…
Словом, ничего определенного я не обдумывал, просто лежал себе в неведомом узилище, прислушивался к бессмыслице, именуемой потоком сознания, и откровенно скучал. Перетянутые проволокой руки начинали затекать, ничуть не легче приходилось и ногам. Ныли ушибленные ребра справа, и побаливала ушибленная челюсть слева, на мир же приходилось взирать одним-единственным глазом. Второй перекрывала какая-то мешковина. Не доверяя проволоке, мои тюремщики натянули на меня холщевый мешок и где-то у ног крепко его стянули. Не очень приятно, но как говорится – бывает и хуже. Эти хлопчики запросто могли меня изувечить, поломать кости, пробить голову, а то и убить. Но, видимо, этим архаровцам была поставлена иная задача, и своих полномочий они не превысили. Что, кстати, не слишком стыковалось с предыдущими покушениями. Тогда, насколько я помню, в меня садили, не жалея патронов. Как говорится, без малейших угрызений совести. А тут даже попинать, как следует, не удосужились. Привезли, выгрузили и бросили, словно куль с мукой.
Так или иначе, но я по-прежнему находился в положении путника, застывшего у подножия Эвереста, на глаз пытающегося определить, сколько же в этой махине метров и дециметров. А посему, в полной мере убедившись в надежности пут, я мало-помалу успокоился. Выбрав положение тела наименее болезненное, прикрыл глаза. Следовало серьезно обмозговать ситуацию, и в который раз я вынужден был констатировать, что мыслить направленно человеку не очень-то удается. Эмоции – да! Эмоции наличествовали в пугающем изобилии, а вот мысли шагали сами по себе и отнюдь не в ногу. Толпа цыган, возвращающихся с базара…