– Да разве только глистов! – воодушевленно воскликнул Тарас. – Она и витаминами ценными насыщает организм, и микроэлементами разными. Официальная медицина меня, понятно, не признает, да только я на нее кладу с прибором. Пусть не признает, – лечить-то, один хрен, не умеют. И достать им меня не удастся. Визирь-то здравоохранения тоже у меня лечился. Тайком, правда, но закупал мою глину. Вот и вас попотчую. Глядишь, потом льготы какие-нибудь отломятся. – Тарас боевито хохотнул. – Так что руки у эскулапов коротки меня укоротить! Я любой власти сгожусь, потому что дело полезное ставлю!
Дорога плавным изгибом описала холм, и легкий ветерок донес до меня не самые пристойные ароматы. Запашком тянуло от небольшого озера, раскинувшегося возле темной горы.
– Это еще что такое? – Павловский поморщился. При виде огромного темного холма я тоже недоуменно привстал.
– Это, извиняюсь, природный монумент. Своего рода дань человеческой прожорливости. Я ведь здесь хочу курорт организовать, а сюда, стало быть, экскурсии буду водить – так сказать, для наглядной демонстрации возможностей одного-единственного организма.
– Ну-ка поясни!
– Что же тут пояснять? Фараоны в свое время пирамиды из камней строили, ну, а я решил использовать более натуральные составляющие – урину и фекалии. Слева от вас – то, что человек пропускает за жизнь через собственные почки, справа – обычные экскременты.
– Это вон та гора, что ли?
– Она самая. Озеро, кстати сказать, тоже немаленькое. Глубина в иных местах до пяти метров доходит. Ко мне даже эксперты из Европы приезжали, специально замеряли. Гору тоже просвечивали приборами, не верили, что фекалии.
– Да-а… – протянул я. – Кто же такое чудо сотворить-то сумел?
– Нашелся один доброхот доброволец. Руки как крюки, работать не хочет, зато жрать готов в три горла. Я ему денежки плачу, кормлю, пою от пуза, а он, значит, поддерживает мой эксперимент на должном уровне. – Тарас по-собачьи мотнул головой, отгоняя докучливую осу. – Во всяком случае, почестнее, чем у тех же фараонов. Они-то в свои пирамиды, считай, ни камушка не вложили. А тут все без обмана.
Я удивленно качнул головой, Павловский скептически хмыкнул.
Возле каменной стелы телега притормозила. Нахмурившись, я прочел выбитые на каменной поверхности строки: «Я памятник себе воздвиг нерукотворный, к нему не зарастет народная тропа. Вознесся выше он главою непокорной аж Чингидинского столба».
На это я только покрутил головой. Хорошо хоть имя Пушкина здесь не значилось. Вместо подписи фермер оставил пустое место.
– Такое вот наследие мы после себя и оставляем. Нечем гордиться, верно? – Тарас дернул вожжи, и мул вновь поплелся по дороге.
Озеро мочи и каловая гора торжественно проплыли мимо нас. Странно, но, глядя на эти натуралистические памятники, я ощутил грусть. Молчал Димка Павловский, молчал и я. Глядеть на окаменевшую гору фекалий было в высшей степени муторно – и даже не столько из-за запахов, сколько от понимания сиюминутности всего сущего. Тарас был прав, гордиться подобными результатами не очень-то хотелось. А ведь это была всего-навсего физиология, не учитывающая ни обид, ни крови, ни предательства…
Вдоль дороги потянулись глиняные мазанки, мы въехали на территорию деревни.
– Как называется это место?
– Местные прозывают его Текаль. Уж не знаю, кто это выдумал.
– А что это? Деревня или город?
– Да черт его!… Вообще-то считается, что город, но между нами говоря – самая настоящая деревня. – Тарас небрежно циркнул слюной, но особого яда в его голосе я не уловил. Он просто констатировал факт.
– Какой же это город, – продолжал он рассуждать, – если дорог нет, электричества сроду не водилось и всем поголовно приходится жить своим натуральным хозяйством?
– Ничего, – обнадежил я фермера. – Наладим жизнь, и все у вас тут появится.
– Ой, сомневаюсь, Ваше Величество. Появиться оно может и появится, а только лучше уже не будет.
– Как это?
– Да так. Жизнь – она завсегда к худшему меняется. Молодость – ее ведь назад не вернуть. Так вот и с землицей нашей. Чем старше становится – тем смурнее и злее. Опять же и люди год от года скучнеют. Да и как тут не поскучнеть, когда кругом фильмы завлекательные, в журналах фотографии цветные, от радиоволн голова начинает болеть. А ведь детишкам-то нравится, они уже без этого и жизни своей не мыслят. Эвон сосед у нас учителем работает – рассказывал, что вызвал однажды девицу к доске, а она вышла да пукнула. Громко так. И что? Одноклассники, понятно, похихикали, а она ничего. Улыбнулась так мило, поправила челочку – и всех делов. А в наше время – от стыда бы человек сгорел, случись такое при людях.
– Ничего, Тарас, нравы мы тоже изменим! – не слишком уверенно заявил я.
– Выходит, для этого ты все и затеял? – пробормотал Павловский.
– Для этого в том числе. Увидишь, Димон, все вокруг изменится. Власть и сила должны опекать людей! Людей, а не самих себя.
– Так-то оно так, только про каких людей ты толкуешь?
– В первую очередь про талантливых, – жестко отчеканил я. – Таких, например, как Тарас.
– А таких, Петруша, всегда было абсолютное меньшинство.
– Ну и что?
– Как это что? Значит, большинство тебя будет ненавидеть.
– Черта-с два! Большинство меня будет уважать, как уважают всякую силу.
– Кары-Мурзы начитался?
– Не только.
– Оно и видно, пророк хренов. Лавры господина Авеля жить спокойно не дают?
– Причем тут Авель? Кроме своих предсказаний он ничего, в сущности, не сделал, а мы будем делать. И наведем в наших империях порядок.
– Чушь собачья. Ты развернешь очередную смуту, только и всего. – Дмитрий покачал головой. – Ни ты, ни Ленин, ни Гитлер со Сталиным – никто не читал Фрейда. А если и читали, то ни хрена так и не поняли. А по Фрейду нации никогда не мирятся со своими обидами и своим вассальным положением. Общественное бессознательное сильнее любой власти. Именно поэтому Тень Чегевары бессмертна. Она будет появляться всюду, где когда-либо ступала нога захватчика – у басков, в Палестине, в Чечне и в Ираке. А одними гамбургерами, Петруша, порядок не наведешь.
– Чегевара был романтиком, только и всего. В одной руке гитара, в другой автомат – вот и весь секрет его популярности. Об этом, кстати, мы тоже подумаем. О музыке, о моде, о молодежных кумирах.
– Не себя ли ты имеешь в виду?
– Причем тут я? Мы создадим культ талантов, понимаешь? Будем развивать акмеологию, поддерживать гениев, дарить людям новую иерархию и новую элиту.
– Какую еще элиту? – Павловский фыркнул. – Тех, что будут под Вивальди читать Камю? Или, танцуя на дискотеке, цитировать Сартра с Достоевским?
– Почему бы и нет?
– Да потому что нет и еще раз нет. Тебе придется вдалбливать свою иерархию через смерть и большое насилие. Придется возрождать опричнину, вновь создавать «гулаги» и Орден надсмотрщиков. – Павловский вздохнул. – Впрочем, искомый Орден ты уже создал. Да и Малютой Скуратовым собственным обзавелся.
– Если ты о хитроумном Корнелиусе, то скорее уж он Жиль де Рэ.
– Та самая «Синяя борода» в баронском звании?
– Не только. Помимо баронского звания Жиль де Рэ носил еще титул маршала. Кроме того, не забывай, он был телохранителем Орлеанской девы.
– Это ты-то у нас Орлеанская дева?
– Не ерничай!…
– А чего – не ерничай! Ты у нас далеко пойдешь! Никакому де Рэ во сне не приснится! Еще прицепи к своим танкам по метле и собачьей голове. А после, глядишь, и до судебного капитула додумаешься.
– А ты вспомни, как губернатор Калуги издевался над юным царем Александром. Ведь в открытую насмехался! А хозяин Владимирской губернии подавно беспредельничал – собственных крестьян, как зайцев лесных, расстреливал. А проверяющие из столицы попросту исчезали.
– Ну и что?
– А то, что происходило это по одной единственной причине. – Я сурово поджал губы. – Не было при Александре Первом нормального карательного органа.
– Нормального и карательного – хорошее сочетание!
– Как бы то ни было, но ассенизаторы с золотарями были нужны всегда. Не будет их, люди попросту утонут в дерьме.
– Может, да, а может, и нет…